Женщина хотела броситься Аносову в ноги, но он удержал ее:
— Что ты, что ты вздумала!
Гость ушел, когда замерцали звёзды. Провожая его, вдова облегченно вздохнула:
— Спасибо, батюшка. Теперь чую сердцем, что не пропаду!
На посаде лаяли псы. Звёзды густо усеяли небо, искрился снег, и шумели сосны на Косотуре. Аносов шел и думал, укоряя себя: «Булат очень важен, но дороже всего люди. Как же я проглядел людское горе?».
Он понял, что сейчас он не просто горный инженер, а начальник большого округа, многих заводов. Он должен бывать в Сатке, в Кусе, в Арсинском: его ждут люди, работающие на лесосеках, углежоги, золотоприискатели. За всем нужен хозяйский глаз: приказчики и управители злоупотребляют властью. Аносов вспомнил день выпуска, прогулку с другом вдоль набережной Невы. И, вспомнив, сказал себе: «Кто, как не ты, обещал облегчить труд простого человека? Кто обещал присмотреть за тем, чтобы зря не морили людей?».
В этот памятный вечер он составил расписание, где и когда бывать.
— Это ты правильно решил, — одобрила мужа Татьяна Васильевна. Нельзя всё время быть у литья, ты же не просто мастер. Я прикажу, чтобы подготовили тройку серых. После отъезда Ахте кони заскучали.
Павел Петрович хотел протестовать, но вспомнил гривастых, сильных коней, и его потянуло промчаться по зимней дороге.
Утром, несмотря на метель и ветер, он отправился на лесные курени. Под завывание ветра Аносов въехал в дремучие леса. Глубоки снега, от тяжести их гнутся ветви елей. Стихло. Слышно, как дятел долбит сухую лесину. Всюду следы зверей: вот осторожно, крадучись, прошла лиса, вот пробежал зайчишка, наискось — тяжелые волчьи следы.
Кучер — мужик с заиндевелой бородой, проворный и бывалый — обратясь к Аносову, засиял:
— Эх, и глухомань! Леса, помилуй бог, без конца и краю. Тут и лоси, и горные козлы, и куницы, и горностай, и сам батюшка Михайла Топтыгин. А сколько птиц всяких! Здесь и глухари, и рябчики. Мать моя, всем, каждой кровиночкой, люблю я, барин, коней, зверьё и птиц. По-ясному живут, — всё видишь. Не то, что человек. Другой в глаза улыбается, а ломит тебя по суставчику!.. Эх, ну, коняшки, проворней, гривастые!
Через час потянуло горьковатым дымком, а там и лесосека распахнулась. Стучали топоры, шумели деревья, на лесной делянке раздавались звонкие человеческие голоса.
К Аносову поспешил куренной мастер — статный, хитроглазый мужик в добротном полушубке. Смахнув с головы ушанку, он низко поклонился начальнику округа:
— С приездом, ваше высокоблагородие. Никак не ждали, не гадали! — Он юлил, сыпал льстивые слова, без шапки побежал вперед по тропинке. Пожалте, пожалте…
На лесосеке дымились темные кучи: жгли уголь. Долготье[12] было уложено правильно, точно по наклону. Павел Петрович остался доволен работой. Рядом укладывали новые курени. Трудились оборванные, отощавшие мужики, изнуренные женщины и малолетки. Все были черны от сажи и угля, пропахли дымом, потом. Тут же рядом — землянки, словно звериные норы. Аносов не решился заглянуть в эти логова. Заметив беременную женщину, которая тащила валежину, он крикнул:
— Бросай да поди сюда, хозяюшка!
Женщина в первый момент остолбенела, но, привычная к покорству, сбросила с плеча березовую валежину и послушно подошла к Павлу Петровичу.
Аносов строго посмотрел на нее:
— Не знаешь, что ли, что нельзя тебе тяжелое поднимать?
Работница, низко опустив голову, молчала.
— Что молчишь? — мягче спросил Аносов.
Кержачка покосилась на куренного мастера. Тот заискивающе осклабился.
— Дикий народ, лесовики, ваше высокоблагородие, — пояснил он. — И говорить с благородными людьми разучились. — Сверкнув зло глазами, куренной прикрикнул на женщину: — Ну, что молчишь, скажи барину, что случайно, по своей нужде, валежину взяла!
— Врешь! — заплакала женщина. — Последние дни дохаживаю, а он гонит на самую тяжкую работу! Всё нутро жгёт, милые мои…
Выпятив огромный живот, кержачка пожаловалась:
— Ирод, замучил нас… Хотя бы смертушка меня прибрала… Ох!..
— Ты смотри, баба! — зловеще сказал куренной.
Аносов строго взглянул на мастера:
— Надень шапку и скажи, почему ты заставляешь женщину в таком положении работать?
— Закон-с! — прижав руку к груди, вымолвил приказчик. — Сам бы рад не возжаться с супоросными, но, помилуйте, закон-с! Так испокон веку заведено…
Павел Петрович покраснел, сжал кулаки:
— Как ты смеешь так говорить о будущей матери?
Из-за оснеженной ели вышел согбенный жигаль, хмуро взглянул на куренного и зло обронил: