Хоровод на майдане начинается с утра. Парни гоголями ходят, девушки лебедками плывут. Волынки и пастушечьи свирели выводят «шопско хоро».[54]
Плывет, отплясывает Теодора. Глаза опустила, чтобы взгляды парней не смущали. Хоровод растет; ведущий, выписывая над головою вензеля белым платочком и ладно приговаривая, «вяжет» второй круг. Чья-то сильная рука размыкает пальцы Теодоры с подружкиными. Чуть поведя понизу глазами, девушка увидела рядом со своими мелькающими в быстром такте красными царвулями два, еще не подладившиеся под музыку, налощенные ваксой сапога. Глянула в лицо и… сбилась с такта. Черные кудри из-под форменной фуражки железнодорожника, карие глаза, ласковые и горящие, а на губах едва приметная улыбка. «Не забыла, Дора?» …Дора! Ее звали так только мать, отец да задушевные подружки. «А ты пришел, Ваня?..» «Не пришел, Дора, а прилетел, чтобы тебя увидеть да слово сказать…» Ноги сами вступили в такт танца и понесли, понесли Теодору, как вихрь несет былинку. И если бы у сердца был голос, то оно запело бы звонче и счастливей соловья.
На Васильев день сыграли свадьбу. Незадолго перед женитьбой путевой обходчик пригласил в гости шестерых своих братьев и наказал им взять с собою инструмент. Крыстевы — выходцы из Трынского края, Западной Болгарии. Там каждый мужчина — каменщик. Деды, отец и братья Ивана были отходниками и «кормились кельмой». С берега речки Бешеной Габры, что прорезает ущелье в двухстах шагах от Ивановой усадьбы, братья натаскали камня и за три дня отгрохали жениху домишко со спальней, горенкой и кухней. А глинобитную лачугу снесли. Под торжественные звуки кавала[55] Иван ввел молодую жену в «каменные палаты».
Так они и зажили — небогато, зато дружно. А совет в семье дороже золота.
Днем и ночью мимо домика проходили пассажирские поезда, проползали товарные эшелоны, проскакивали дрезины. Составы не ровня теперешним: пять — семь вагонов, похожих на крытые цыганские фургоны.
Иван подшучивает над женою. Говорит, что у паровоза есть душа и что он наделен даром речи, но не всякому дано понимать его язык. Он-то, Иван, понимает! И как ему не поверишь? Вот проходит ночью поезд. Молодые не спят. Иван прислушается и скажет: повел-де состав на Вакарел машинист Васил, земляк его, а не кто-либо другой, настроение-де у Васила нынче неважнецкое и не потому, что он с невестой в ссоре, а с похмелья. Теодора при случае спросит у машиниста, так ли было? И оказывается, что Иван как в воду глядел.
Первое, чему научилась жена путевого обходчика, — это различать, не глядя в окно, куда идет поезд, на подъем или под уклон, потом узнавать, какой состав: пассажирский или грузовой. Затем… родился сын. Назвали его по отцу мужа — Петко.
…Колеса вагонов стучали на стыках рельсов словно ходики, отсчитывая секунды. Между двумя составами проходили часы. И годы мелькали, как курьерские поезда.
Смотрит Теодора в окна бегущих вагонов и будто читает взахлеб книжку, интересную и не совсем понятную. В какие-то мгновения она успевает запечатлеть в памяти одежды людей, десятки лиц, выражения глаз, увидеть в тех глазах грусть или радость.
И где-то, в сердце ли, в мозгу ли, возникает немой вопрос… Почему меж людьми, слепленными из одного теста, одинаково страдающими и радующимися, такая разница, такая пропасть? На селе народ, что сосны в бору: одни меньше, другие больше, одни моложе, другие старше, одни слабее, другие сильнее, но одной породы. Хотя эта мысль только теперь ей в голову пришла. София — разнолесье: там и кустарник, и ельник, и бук… Но в поездах разница еще больше режет глаза. Потому что тут люди, будто карты в только что распечатанной колоде — по мастям разложены.
Минуют вагоны первого класса — мелькают заморские сукна, шелка, бриллиантовые серьги, золотые цепочки. Лица лоснятся от жира и удовольствия. Хоть отбавляй, конечно, физиономий, сморщенных и пожухлых, как осенний гнилой гриб. Но оклад тот же, что на иконах в церкви, — золотой да серебряный. Второй класс победне́е. Едет чиновный люд. Теодора в уме прозвала мужчин из второго класса воро́нами: они по большей части одеты в черное, серьезны и сосредоточенны, а женщин — сороками: и по пестроватым нарядам и по манерам вертеть остренькими клювами носов, когда стрекочут. Последними проходят вагоны третьего класса. Люди в домотканых кафтанах, в почерневших от времени и ненастья кожухах, в промасленных телогрейках. На их лицах нестираемые тени заботы, голода, горя. Теодора знает, что люди эти умеют и радоваться, и смеяться, и водить хоровод. Но редко, только по большим праздникам. А в поездах, сквозь закопченные стекла окон, их лица кажутся темней и угрюмей… Почему же одни богатые, а другие бедные? Почему одни досыта едят, пьют, наслаждаются жизнью, а другие работают, как в упряжке, и всю свою жизнь мыкают горе?.. Почему?.. Колеса стучат, стучат, и Теодора не понимает их речи…