Быстро построили мы пирамиду. Внизу стоял я, наверху, пятой по счету, с кистью из лыка и котелком дегтя в руках — Стояна. Нарисовав восклицательный знак, который, как видите, побольше, чем рукоять моей секиры, она спрыгнула наземь. За нею последовали остальные. Я прочел вслух лозунг и сказал: «Что ж, произведение хотя и короткое, но убедительное!» «Как пулеметная очередь!» — добавила Стояна. Я глянул на нашу дивчину и будто врос в землю. Глаз с нее свести не могу!.. Вот ведь как оно в жизни случается!..
Прищурившись на солнышко, бригадир снова выдернул из сосны секиру и, то ли по привычке, то ли, чтобы отвлечься, попробовал большим пальцем ее острие… Потом, сложив рупором ладони, весело и звучно, по-тирольски, пропел:
— Э-э-э-эй, хлопцы, нажмите!.. Быстрее кончим — домой раньше поспеем!.. Дома зеленая ёлка, краса-жёнка и милые детки ждут не дождутся!
Могучие жерла рильских ущелий, бездонные зевы пропастей несколько раз повторили его слова, разнеся их над белым простором, докатив до синей поднебесной вышины, как семнадцать лет тому назад они повторяли и разносили грохот кипевших тут смертельных битв за жизнь. За новую жизнь, ту, которая так буйно цветет нынче, за счастье держать в руках мирную секиру, рубить, чтобы строить, за народную власть, за право свободно хозяйствовать в родной Риле и на всей своей земле!
Когда эхо отгремело, Иван повернулся ко мне и, немного подумав, закончил свою повесть:
— Меня тоже ждут. Стояна ждет с парой птенцов — орленком и горлицей!.. Да, та самая Стояна!.. Она!.. Сколько времени мы воевали вместе, сколько встречались, говорили, улыбались друг другу, и ничего я за собою не примечал. А тут, на́ вот, у этого самого Дьявольского камня, посмотрел я на Стояну и увидел: нет на свете дивчины краше ее! Короче говоря, вскоре после той операции комиссар партизанского отряда именем грядущей народной власти скрепил наш брак!..
Улыбнувшись себе самому, будто невзначай, бай Иван проронил:
— Легкая была рука у комиссара!
— Значит, ладно живете? — спросил я.
— Как говорили старики, дай бог детям нашим!..
…Пусть ни дерево, ни былинка не могут пустить корня на этом камне, пусть мху не за что уцепиться!.. Но он возвышается над селом, как монумент свободы. Ни время, ни ливни, ни пурга не сотрут с него золотых слов, требующих смерти тем, кто ее несет, — смерти фашизму.
И хотя случайно, но глубоко символично, — когда были написаны эти два слова, у подножия камня родилась большая любовь, давшая жизнь новой семье.
1960 г.
Пламя
Горизонт был тесен. Его закрывали отвесные стены скал, башни вершин и колючая изгородь сосен. Солнце всходило позже и заходило раньше, чем в долине.
В каменной лачуге темно и сыро. Свет, пробивающийся сквозь слепое оконце, лежит на глиняном полу тощим снопиком выцветшей прошлогодней соломы.
Мать хлопочет у печки, кипятит липовый чай, который на селе зовут «бедняцким супом»: как-никак, не пустая вода, к тому же помогает от простуды. Хлеб кончился. Осталось несколько пригоршней муки. Если кто из детей заболеет, мать испечет ему лепешку.
Шестеро голопузых ребятишек в ожидании «супа» ведут «освободительную войну против султана», избранного по жребию. Одолев супостата, принимаются каждый за свое дело: старшие идут помогать матери по хозяйству, меньшие хнычут: «Мама, кушать!» Да́на взбирается на скамейку в красном углу «поговорить» с отцом. Он смотрит на нее из самодельной деревянной рамки неестественно серьезным и бесконечно родным взглядом. Отец в отходе, как и все сельские мужики: земли-то своей нет, чтобы ее обрабатывать. Каменщик он. Год в Турции, год в Греции кладет стены. На зиму возвращается домой. Привезет чувал, а то и два муки… Месяц семья ест досыта.
«Трудно отцу найти подходящее место, — слышала Да́на от матери. — Не принимают хозяева, бунтовщиком кличут, потому что в ильинденьском[59] народном восстании участвовал, знаменосцем был…» Рядом с карточкой отца — фотографии дядей, тоже каменщиков. А посредине — вырезанный из книжки портрет человека с большим лбом и ласково прищуренными добрыми глазами. Отец принес этот портрет в последнюю зиму. Да́на спросила: «Это кто? Наш родственник?» «Да, дочка». «Дядя?» «Нет, не дядя — отец!» «Твой отец?» «И мой и всех людей на земле, кто своими руками зарабатывает хлеб». «А разве так может быть, папа?» «Конечно, дочка». «А его зовут, как и тебя, папа, Ильей?» «Почти так же, как и меня, дочка. Его зовут Ильичем». «Значит, как и тебя!»
59