— Ты, дядо, не обижайся!.. На этом кусте надо оставить пять лозин, а прочие подрезать. С таким расчетом, чтобы на каждую лозину приходилось по два глазка. А ты оставил десять лозин!
— Так ежели мы, сыне, оставим десять лозин, то осенью снимем с этого куста четыре килограмма гроздей, а ежели пять, то от силы два с половиной!
— Правильно, дядо. При десяти лозинах нынешней осенью мы действительно получим с этого куста четыре килограмма, но через десять лет на нем горсть сухих листьев снимем, а гроздей не будет. Прежде крестьяне именно таким образом и подрезали: каждый норовил взять от земли и от лозы все, что они могут дать сейчас, и вперед не заглядывал. Оттого виноградники быстро истощались, сборы гроздей катастрофически падали. Другое дело в кооперативе. Мы должны смотреть вперед, не эксплуатировать виноградники хищнически, на будущее обеспечивать высокие, все возрастающие сборы. Ты, дядо, давно ли в кооперативе?
— Месяц, — примирительно сказал старик. — Будем знакомы, сыне. Я Колю Димитров. Вместе со своими сынами вступил — Димитром и Раю. Сыны говорят: «На покой тебе, татко, пора, прокормим, мол». А мне дома не сидится. Всю жизнь в борозде. Да и силенка есть еще, могу быть полезным обществу!
— Значит, решился на старости лет перейти на рельсы новой жизни?
— А чего ж, сыне, не перейти на эти рельсы, ежели они прочней да прямей?
— Убедился, дядо Колю?
— Собственными глазами и внутренностями убедился. Мой одногодок бай Петко в кооперативе с самого основания. Я ем черный хлеб, а он белый, я в царвулях[24] хожу, а он сапоги справил, костюм из тонкой шерсти, радиоприемник в магазине купил — все на собственные заработки в кооперативе!
— Всколыхнулось село, — медленно проговорил агроном, задумчиво глядя в бесконечную синюю даль родных полей и гор. Потом, повернувшись к председателю, весело добавил:
— Читал, бай Штилян, сегодня в газете: только по одному нашему Бургасскому округу за два месяца тысяча новых хозяйств вступила в кооператив!..
Председатель кооператива с волнением сказал:
— Середняк валом пошел!
…Была весна 1955 года. На болгарской земле зацветали сады.
1955 г.
Эдельвейсы
Это случилось в самый канун Нового года. Я возвращался из командировки. До Софии оставалось 70 километров, до первой минуты 1 января — семь часов.
Каждый семейный человек поймет, какие чувства владели мною. Дома был накрыт праздничный стол, и сын, путая все славянские языки, допытывался у матери:
— Зашто до сих пор няма татко?[25]
Шофера, Лазаря Крыстева, кроме жены и сына, ждала любимая дочь.
Нам предстояло одолеть еще один горный перевал, от которого до Софии было рукой подать. Машина легко карабкалась в гору. С каждым километром в настроении также отмечался определенный подъем. И я, подладившись к гулкому рокоту мотора, начал напевать что-то очень оптимистическое, вроде: «Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы».
Вдруг в вечерней тишине разразился оглушительный грохот… Заскрежетали тормоза. «Победа» содрогнулась и застыла на месте, будто вкопанная. Песня, само собой разумеется, оборвалась на полуслове. «Обвал? Землетрясение?» — молниями мелькнули догадки.
Скоро ухо стало улавливать характерный рев падающей воды.
Стряслось такое, чего нельзя было предвидеть, уезжая в командировку. Теплый ветер и дождь растопили снежный наст балканской вершины, и миллионы тонн воды хлынули вниз, прорыв русло поперек шоссе.
Спереди — бешеный поток пены, брызг и камней, справа — отвесные скалы, слева — пропасть. Не объедешь, не обойдешь. А окольный путь только через вершину Столетова, через Шипку — крюк в полтысячи километров, да и перевал покруче.
— Эх! — тяжко вздохнул Лазар. — Положение… международное!
— Все встретят Новый год по-человечески! А мы?!
— Могло и с нами не случиться такого, будь уходящий год високосным. Тогда бы у нас лишний день в резерве оставался!
— Да ты юнак, Лазар! Не падаешь духом даже в безвыходном положении!..
— А какой резон падать?! Я расскажу тебе случай из своей жизни, и ты многое поймешь… Дело было в Сливенском каземате. В нашей камере лежало тридцать человек. (Болгары говорят «лежать в тюрьме», а не «сидеть».) Все мы ждали суда. Поганое это занятие. Сроки, правда, нас не интересовали. Лишь бы не расстрел. А десять или пятнадцать лет дадут — разницы никакой: все одно через год-полтора придут советские братушки и освободят. Но было два наших товарища, у которых никакой надежды не оставалось. Один — я его не виню: человек есть человек — пал духом, замкнулся. Другой вел себя, как будто ничего не случилось: проводил с нами, молодыми, беседы по истории партии, даже пел.