От горницы, вдоль северной стены с одним окном, отгорожена узкая лавка. Прилавок — широкая плаха. За темным концом ее — проход к трем тесовым полкам на березовых спицах в стене. К потолку на ремне пристроены весы-коромысло. Скалки, цепи — желтая, прозеленелая медь. Как ходит согнутая на один бок стрелка — в потемках не видать. На полках спички, табак, кирпичный чай, квасцы, наперстки, медные и никелированные пуговицы с гербами. Медные котлы, а в котлах дробь, куски свинца; в жестянках пистоны, порох. В углу штук пять шомпольных ружей. Сверток крестьянского сукна, ситец, молескин и тут же в синей бумаге три сахарные головы. По гвоздикам — бусы, поясочки, гайтанчики, колечки, сережки, крестики, цепочки, — медь и серебро; золотое — лежит в ирбитской шкатулке… О, сколько раскинуто Дэколком на трех полках завидных товаров! Колечко — так бы и надел его, шнурочком — закрутил бы косу, пуговками — залепил бы сплошь всю грудь узорчатой дако[50]. Узенькими ленточками цветного молескина расшил бы всяко-всяко плечи, воротник, грудь, рукава, спинку суконного зипуна, хольме[51]. А гам, в китайской чашке, бисер мельче мышиного глаза: и красный, и розовый, и черный, и льдистый и… Нет, это не бисер, а полная посудина радужной пыли! И чего только ею невозможно расшить!..
— Кажи пушнину, покручать стану, — окинул Дэколок через прилавок внесенные турсуки. — Много принес?
— Считай, сам говорить будешь, — обрадовался Рауль.
Дулькумо выложила кучу белок, связанную жилками по десятку.
— Вся хорошая? Смотреть надо?
— Не знай… Гляди.
— Подпаль[52] есть?
— Зимой стрелял, как подпаль попадет?
Дэколок по мездре видел высокое качество пушнины. Вся она чиста, как подкорок свежеосоченной талины, глянцевито желтеет. Дэколок начал десятками отбрасывать шкурки в угол, где уже лежала принятая пушнина.
— Раз, два… Эх, забыл угощать-то. Кури-ка! Русский царь только такой табак курит, да большо-о-ой начальник.
Рауль и Дулькумо припали к четверке, нюхали Осмоловский табак, глядели на золотые надписи и гербы.
— Раз… Ты кури, кури! Ее потчуй… Раз. Два. Ты много добыл, Рауль Комуланович. Мастер стрелять.
— Не знай. Думай сам. Быват — маленько мастер, Сауд тоже маленько мастер.
— Какой Сауд?
— Моя парнюско, — затянулась табаком счастливая Дулькумо.
— Ружье, поди, твоему парнишке надо?
— Вот, вот… Винтопкам надо.
— Есть хор-рошая! Гляди там.
Обрадованная Дулькумо отошла в угол выбирать ружье. Дэколок громко, чтобы слыхали его друзья, досчитал белку.
— Тридцать семь десятков, — сказал он. — Этот десяток надо богу давать. Ладно будет?
— Богу? Пусть, — согласился Рауль и сел на затертый одеждою голый прилавок.
Дулькумо подошла к нему и тихонько сказала:
— Винтовку ты выбирай. Ты мужик. Сколько белки-то насчитали?
Рауль забыл, переспросил Дэколка и сказанное им перевел Дулькумо.
— Я клала сорок пять десятков.
Дулькумо переступила с ноги на ногу. Рауль задумался.
Дэколок не мог соврать, он хорошо и громко считал. Должно быть, Дулькумо немного ошиблась. Да и как пересчитаешь теперь, когда пушнина вся в куче. Положим, об этом можно подумать в чуме. Надо слушать, что говорит Дэколок.
— Белку считали, теперь долг старый морить станем, — сказал он.
Рауль наклонился над исчерченной мудреными знаками страницей. Шевелит губами Дэколок, а сам деревянные бусы по проволочкам так, этак катает. Покатал, сбросил.
— Старый долг морил и на покруту в этом году оставил двести пятьдесят белок. Не хватит, в долг давать буду.
У Рауля от радости вспыхнули щеки. Какой за ним был прошлогодний долг, он не помнит; но помнит, что Дэколок говорил ему про долг. Зачем ему помнить, когда о нем не забудет русский. Что должен, нечему удивляться. Дэколок богаче Рауля, о чем говорить! Другие тоже ему должны.
Дулькумо думала:
«Неужели счет русских другой?»
— Друг, вино морил? — напомнил Рауль купцу о прошлом веселье.
Он застал Дэколка врасплох.
— Вино?.. Половину морил, половину на свою шею писать буду. Гостил будто. Как друзей не гостить? Куда годно? Пил-то много, да ладно. Все теперь считал. А это — умер будто, — и Дэколок на глазах у Рауля на листе с хитрыми записями поставил жирный крест.
Началась веселая торговля. Дэколок подавал: табак, крестики, гайтаны, пояски для кос, сережки и опять заиграл деревянными бусами на проволочках. Свой товар расценивал наобум — все дороже и дороже. Непогашенной белки на счетах осталось мало. Дэколок перестал считать.
— Теперь какую покруту надо?
— Бисер, — вытянулась через прилавок Дулькумо.
— Ох, бисер-то я и забыл! — спохватился Дэколок. — Бисеру нет, как жить? Эта мера — хватит? — взял он из чашки щепотку.
— Какой, друг, экой? Смеял, да только.
— Больше надо? Жалко, да… Э, черт ее бей! Другу дам, — и Дэколок отчерпал радужной пыли пять деревянных ложек. Сбросил со счетов остаток в тридцать костей, поугрюмел:
— Но, друг, покруту кончили. Белка-то ушла вся. Теперь как?
Рауль поговорил с Дулькумо, и оба повесили головы. Ведь им нужна мука, порох, свинец… И вдруг кончилась белка. Дулькумо хотела выдернуть из турсучка заветную добычу Сауда и дрогнула. Нет, нет! На нем она пока не развяжет ремешка. Дулькумо не знала того, что Дэколок давно придумал, как выманить у ней славную добычу, и пытливо шмыгал глазами по смущенным озадаченным лицам.
— Но, как, наговорились? Чего будем делать?
— Не знай. Думай, как лучше? — положился на друга Рауль. — Долить[53], бывает, станешь?
— А уплатишь потом?
— Платить, как не платить! — оживился Рауль.
Перед ним раскинулась беспредельная тайга, в которой можно будет к весне настрелять много пушнины.
В весеннее таяние снегов начнется любовный гон белки. Это добычливая пора! Рауль ее не пропустит. Дулькумо погонит Топко на охоту, Сауд зарезвится сам. Сколько возможностей вдруг перед ними открылось для погашения полностью долга! Чтобы Дэколок продолжил покруту, Рауль пошел на самое тяжелое:
— Олень один теперь даю.
— Молодого, жирного дашь?
Прерванный торг возобновился. Дэколок отпустил пистоны, порох, свинец, сукно на штаны, отодрал молескину каждого цвета по поларшинной полоске, выбросил шесть кирпичей чаю и подсчитал муку.
— Муку дал. Теперь все, — сурово заявил Дэколок. — Будет. И так, оборони бог, на триста белок долил. Муки давал на семь оленей. Два турсука муки за оленчика дал. В писку эту муку не писал. Сюда клади, друг, нашу говорку[54]. — Дэколок пальцем потыкал Рауля в лоб. — Топко долгу будет сто белок. Топко — человек новый. Посмотреть его надо. Увижу, потом давать больше стану в долг.
Рауль был собой доволен. Дулькумо проглотила обиду. Дэколок собрался идти в амбар выдавать муку. Дулькумо заволновалась.
— Друг, маленько дожидай!
— Чего опять? — остановился Дэколок.
— Винтопка мой парнюско ты забывал?
— Винтовку парнишку в долг не дам. Других покручать стану.
— Этот надо? — Дулькумо проворно раздернула на турсучке петлю и из него вздулась пламенем лисица.