— Пойдете обратно, заходите к нам. На дорогу найдем пожирнее теленка.
У Сауда пропал аппетит. Краденый кусок сухо шел в горло. Нож опустился на колено. Да и Орбоча невесело управлялся с жирной едой. Это заметил Лилиуль.
— Ешьте досыта. Мяса не хватит — подрежем. Гольтоуль пятнал телят, да плохо. Мы допятнываем. Попадет на ремень пятнаний — тоже ладно. У пятнаных мясо не горше.
Сауд не мог понять, отчего так свободно сверкают отточенные ножи пастухов. Так можно есть только свое.
Орбоче хотелось спать. Он устал. Но он не удержался и до сна рассказывал пастухам о своем оленьем несчастье.
— Ээ! Волк с баем заодно, — толковал Лилнуль о горе Орбочи. — Нет? Зачем тогда волки зорят стада бедняков и не трогают больших стад? У нашего Гольтоуля оленей — не у всякого ума хватит пересчитать, а волки их не дерут.
Орбоча посмотрел от костра в сторону леса, скрытого мраком осенней ночи. Лилиуль, чавкая, расспрашивал Орбочу про его отца:
— Баяты такой же верткий горностай? Давно я его не видел.
— Что теперь отец! — кашлянул Орбоча.
— Умер?
— Не мертвый и не живой.
На Орбоче остановились пастушьи глаза. Они знали Баяты как хорошего лыжника. И вдруг слышат: обезножел Баяты и кочует на спине Орбочи.
У Лилиуля выпятился сильнее горб, ниже села на плечи большая голова. Глаза прищурились. Сауд зорким дятлом поглядывал за Лилиулем. Мудреный какой-то он человек. Вначале показался Сауду вором. Говорит и смеется не по-человечьи.
Орбоча прилег на землю. Он не сделал и трех затяжек из трубки Сауда, как она ему стала больше не нужна, сонные курить не умеют.
— Паренек, — сказал Лилиуль, подняв голову, — поймай-ка сходи теленка. Ночь долга. Без мяса сидеть — мука.
Молодой пастух собрал в колечко длинный ремень и ушел в лес.
«Неужели он только вор?» — снова подумал о Лилиуле Сауд, стараясь уснуть.
К чуму Гольтоуля, окруженному чумами пастухов, приехали к полудню. Из-под лосинового покрова большого жилища на лай собак вышел сухощавый, морщинистый человек. Глаза его скользнули мимо людей и остановились на олене Орбочи.
— Не бережешь, голыш, оленя. — Тонкие, в рубчик губы презрительно вытянулись вперед.
Сауду стало неловко за скуластого Орбочу, который чуть не плакал от обиды. Сауд поравнялся с ним и ответил, волнуясь:
— У бедного человека не хватает ума, как из одного оленя сделать табун. Вот и заездил.
Гольтоуля позабавила храбрость мальчишки. Он прищурил насмешливо глаз и лениво сказал:
— Пешком ходить больше надо. Тогда станешь хозяином. У меня оленей не меньше, чем у сотни таких, как вы, а я и то хожу много пешком.
Лилиуль усмехнулся. Он знал, что Гольтоуль ходит пешком лишь до ветру, а чуть дальше — велит пастухам седлать оленя. Орбоча промигивал слезы. Обида ночью застлала свет. Ему казалось, что вся тайга знает, сколько он ходит пешком, да еще с такой ношей, как безногий отец. Стало быть, Гольтоуль этого не слыхал.
— Я хожу много, — сказал Орбоча.
— Откуда приехал ко мне?
— С Верхней Мадры.
— С Ма-адры! Вот и загнал оленя. Не по табуну делать такие переходы.
— Нужда погнала. Волки передавили оленей. — О худой болезни Орбоча умолчал.
— Жаловаться пришел. Я что тебе — бог?
— Купить пришел.
— Куп-ить?.. — У Гольтоуля скривился рот, в прищуренном глазу мелькнуло пренебрежение и самодовольство.
Вошли в чум с зеленым суконным низом, по которому свешивались веточками спелой брусники нашитые красные кисточки. В таком, жилище Сауд с Орбочей были впервые. Сауду оно показалось зеленым летом, которое не знает зимы.
Кругом очага поверх хвои сплошь настланы свежие оленьи шкуры. По сторонам у шестов стояли расшитые бисером турсучки, блестящие шкатулочки. На женщинах были серебряные пояса. «Такой пояс надет был Калмаковым на Пэтэму, — вспомнил Сауд. Стало неприятно и он отвел грустные глаза в сторону, где теплился медью новый самовар. В берестяных коробицах лежало много вареного мяса и жира. На пухлых пальцах хозяйки горящими угольками поблескивало несколько золотых перстней-печаток. Поджарые икры Гольтоуля облегали расшитые бисером обутки.
Богатство Гольтоуля подавило Сауда. Он не смелее Орбочи присел к столику. Его ловкие и проворные руки в гостях были точно связаны. Орбоча неуверенно тащил в рот мясо.
Пастух Лилиуль сидел ближе к дверям. Это его не смущало. Он не первый год живет в работниках у Гольтоуля. Привык к обращению, к месту. Что ему хозяин? Горбуну нужно мяса — достанет. Оленьего языка, положенного на столик перед хозяином, Лилиуль не возьмет. Блестящий самовар, украшающий. чум бая, пастуха тоже не удивляет. Он видел его много раз. Чай из него не пьют, чего же в нем интересного? Суконный покров жилища Гольтоуля так не давит горбуна, как непривыкшего к богатству Сауда. Лилиуль знает, что зеленое сукно Гольтоуля взято у Калмакова. Сукно на чум раскраивала ножом и шила суровыми нитками жена Лилиуля с женами пастухов. Белку, которую Гольтоуль платил за товар Калмакову, добывали хозяину пастухи. Потом Гольтоуль брал белку с бедняков за проданных им оленей из своего большого стада. Все это отлично знает Лилиуль и не боится сидеть за хозяйским столиком. Пришел к чуму не глазеть, а по делу: нужен на пастбище хлеб. Получит, уедет назад к табуну. Что говорят в чуме, нельзя не послушать.
— Ты говоришь, пришел ко мне просить оленей? — начал Гольтоуль снова расспросы, разжевывая кусок оленьего языка.
— Да, — ответил Орбоча и перестал есть, тогда как Гольтоуль вминал в рот кусок за куском.
— Много надо?
— Где много! Важенку да быка. Больше купить сила не дюжит.
— Платить будешь?
— Платить… Платить…
— Сразу?
У Орбочи задрожала толстая губа. Бугроватое лицо налилось кровью.
— Осенью добуду соболей… Сразу платить нечем. — Орбоча опустил мясистые веки.
Сауду стало жалко Орбочу. Он вспомнил про соболя, добытого в выкуп за Пэтэму, и решил отдать его Гольтоулю за горемыку.
— Я платить стану за него соболями.
— Платить? Знаешь ли ты след соболиный?
Сауд вспылил. Он так бы и швырнул Гольтоулю спрятанных матерью соболей, если бы они были с ним. Сейчас же он голорукий, как и Орбоча.
Гольтоуль вытер ладонью костистый, с кустиком волос, подбородок й лег на мягкую оленину.
— Накройте меня паркой, — сказал он женахМ и лениво зажмурился.
На него упал легкий пыжик[96]. Сауд вышел из богатого чума. Орбоча с трудом проглотил на ходу глоток крепкого чая.
Лилиуль перекинул через седло турсучки с лепешками и размашистой рысью поехал в табун. Пусть видят хозяева, что он торопится стеречь стадо.
Орбоча понуро выехал за ним. Он ехал тихонько. Ему приходилось беречь последнего оленя, спина которого нужна будет в хозяйстве. Гольтоуль помочь ему отказался. Сауд был доволен, что видел богатого человека, и рад, что ничего ему не рассказал ни о себе, ни о Пэтэме. Покачиваясь в мягком седле, он много раз вспомнил слова Лилиуля, что «у волка с богатым — вера одна».
Пастух отъехал Подальше, остановился и дождался, своих спутников.
— Что потерял? — спросил его, подъезжая, Орбоча.
— Брошенное не ищу, найденное не поднимаю, сделанное берегу! — отозвался шутливо Лилиуль. — Оставлять товарищей не люблю. Ждал вас. Давай перекинем лепешки на твоего оленя, а ты поедешь на этом.
Переменились оленями и поехали дальше по моховой тропинке. Весело похрустывают копыта, будто под ними крошатся сухие веточки.
— Орбоча, я говорил тебе вчера, напрасно маешь оленя, — сказал Лилиуль.
— Кто знал, что так выйдет.
— Все так думают, у кого нужда. Только иначе думает Гольтоуль. — Лилиуль соскочил с оленя. Ему хотелось сказать все, что он надумал. Говорить, не видя лиц собеседников, он не мог. Все трое стали в кружок.
— Я знаю Гольтоуля!.. Много приходило к нему бедняков — бедняками и уходили. Всем он говорил, как тебе. Ты хоть не клянчил, не молил. Сказал и будет. Из камня не напьешься!.. Я думал, соболя-то у тебя за пазухой.