Выбрать главу

И потом, с чего начать разговор? Что спросить, когда сам не хочешь, чтобы кто–нибудь догадался о предмете твоего интереса. Местного наречия я не знал, арабского языка тоже, не говоря уже о тайском, или китайском. Английский выдал бы во мне иноземца. Любопытный иностранец фигура слишком приметная, если не сказать, подозрительная.

Вторую, сонную половину дня я провел в колоннаде старинного храма. Каким богам он был воздвигнут, не знаю. Улегшись на теплые, пыльные камни, я вытащил из своего мешка деревянную чашку и поставил рядом с собой. Четыре финика, четверть лепешки и шипастое, припахивающее почему–то сырым мясом, яблоко, вот что было даровано мне в уважение моей святости. Что ж, знали мы и более судные времена.

В последующие три дня я питался, в основном, слухами. Они и сами по себе были не слишком отчетливы, а перебираясь через мой языковой барьер, утрачивали большую часть своего живого веса. Какие–то словесные тени, в обнимку с фигурами умолчания, бродили вокруг меня на базаре, в порту, в толпе нищих, к которой я молча пристал возле своего храма. Сначала удалось уловить только одно — тревожный фон этих перешептываний и перемигиваний. К чему относятся вооруженные люди на каждом углу, я догадывался, скорей всего, их интересую я. Но что обо всем этом могли знать торговцы и рикши или, например, вот этот одноглазый и босый водонос. Почему он пугливо оглядывается в сторону столовой горы и многозначительно поднимает мокрый палец, шепча фразу, в конце которой мне мерещится относительно знакомое слово — «сагиб».

Просветил меня разговор двух моторикш на автозаправке. Как люди, общающиеся время от времени с иностранцами, они привыкли пересыпать свою речь английскими оборотами. Услышав знакомое слово я, проходивший согнувшись мимо, остановился и прислушался. Они продолжали нарезать шустрыми языками несусветный салат и вдруг, меня осенило. Оказывается Ага, хозяин острова, мертв! Сверх того — молодой султан женился, но его супругу никому не позволено видеть. Такая вот невидимая пара. Шофера недоумевали, почему все происходит так. Ведь принц не мусульманин. Свадьба правителя могла стать большим праздником для подданных.

Я‑то знал почему, но, кажется, мне это не поможет. Потому что возле автозаправки затормозил один из тех армейских джипов, что лениво колесили по городу и выбравшийся из него бабуин в сержантских нашивках, крикнул мне:

— Эй, ты!

Я сделал вид, что не понимаю в чем дело, и медленно побрел прочь.

— Стой!

Клацнули затворы, замурлыкали моторы мотороллеров, торопливо уползающих с заправки.

Ладно, подумал я, и остановился.

— Иди сюда, — было сказано мне, все на том же плохом английском, — иди, садись в машину.

18

Ошеломленный генерал был низвергнут в темный, низкий, опутанный толстыми кишками коммуникаций, подвал. Захлопнулась железная дверь, чиркнула задвижка. Честно говоря Владислав Владимирович не ожила подобного поворота событий. Представлялся ему длинный, подробный, идейный поединок с представителем научного зла. Мальтийский гражданин должен был проявить уважение, если не к чину генерала, то к его проницательности. Выходка мистера нарушала представление мыслителя в погонах о правилах поведения сторон в концовке запутанного, криминального сюжета. Сколько презрения и небрежности было в скороговорке, которой он сообщил детали своего безбожного промысла. Вместо того, чтобы презирать разоблачителя, он имел все основания восхититься им. Не восхитился. Ах, да, у него роды. Это отчасти извиняет его, но с другой стороны, усугубляет ту же вину. Эти роды генерал и рассчитывал не допустить своим огорашивающим поведением и заранее продуманными речами. Локей, отсылкой в крысиную клоаку как бы сказал ему: да, парень, ты что–то понял, понял больше других, может быть, ты даже все понял, но мне на тебя плевать, вместе с твоей проницательностью.

Что же там такое появится сейчас на свет, ежели он позволяет себе так себя вести. Он не может не понимать, что через какие–то часы, максимум сутки, район будет оцеплен, дом взят под прицел, в случае нужды, бомбардирован. Он не знал и не может знать, что Колпаков с Бубновым получат информацию о местонахождении шефа, только завтра утром, так что он не имеет возможности рассчитывать даже на эти сутки. Он уверен — все решится раньше, ему все равно, что заготовил против него генерал. Он рассчитывает испариться из своей малометражки, или сделаться неуязвимым для любого оружия?

Но тогда… Владислав Владимирович выпрямился и ударился затылком о цементный, покрытый плесенью потолок. Ах ты, скотина, самодовольная, тупая скотина. Что ты натворил! Что ты наделал! Эти слова, кипевшие в закрытом рту генерала, относились не к злонамеренному кудеснику, а к самому себе. Да, надо признать, что он хотел не просто победы над Локеем, он хотел своей личной победы над ним. Он тихо презирал своих помощников и не желал помощи от них, ему была омерзительна затеянная ими возня вокруг должности, их карьеристскую старательность. Он думал, что стоит неизмеримо выше них всех. Но тогда получается… Мысль его оторопела перед открывшейся пропастью, но он додумал ее до убийственного конца. Работая в одиночку, выверяя в полной тайне свою версию, позволяя своим заместителями идти на поводу у собственных заблуждений, он, тем самым, помогал Локею. Фактически играл на его стороне. Может быть, даже, как не гнусно это предположение, он не просто утолял свою гордыню, он рассчитывал еще на что–то. На какую–то непостижимую компенсацию. Тут генерал выгнулся и длинно застонал. Конечно, собака, конечно, ты рассчитывал, что химерический химик оценит твой труд, оценит и… возьмет с собой. Куда? Неважно, в те пределы бытия, где происходит то, что еще никогда на планете нашей не происходило. Там полно всякой заманчивой грязи, вроде истины и бессмертия.