— Хорошо, на буфет я согласен, — сдался Самсон, ибо в редакцию ему возвращаться очень не хотелось.
Они резво побежали к дверям, рядом с которыми красовалась двухметровая афиша, писанная масляными красками: зловещий красавец душил хрупкую красавицу. Составленная из желтоцветных угольных лампочек реклама гласила: «Обнаженная наложница». Билетов покупать не пришлось, бесплатный вход им, как всегда, обеспечили волшебные визитки со словом «Флирт».
Буфет оказался просторным зальцем, с покрытыми розовой штукатуркой стенами, по центру каждой стены — белые алебастровые медальоны с лепными резвящимися грациями в легких туниках. С полдюжины колонн делили зальчик на неравные части, и выглядел он грязноватым и не очень уютным. Посетителей было и правда, мало: за столиком в углу ворковала какая-то парочка, предпочитавшая беседу фильме, да помятый тип опрокидывал стаканчик у стойки. Из-за неплотно прикрытых дверей доносилась музыка, — тапер играл матчиш. Видимо, в Черепанове признали завсегдатая, потому что буфетчик понимающе подмигнул ему, расплылся в улыбке, усадил за обшарпанной колонной, обслужил споро и артистично.
Фалалей отхлебнул полбокала вина и, сделав Самсону знак сидеть, скрылся за шторой справа от буфетной стойки, отделяющей зал от подсобного помещения. Вернулся через минуту и доложил:
— Ну, все, брат, отдыхай. Минут двадцать у нас еще есть. Готовься к тайному свиданию.
— С кем?
— С мадмуазель Мими.
— Мими? Кто это?
— Ничего-то ты, брат, не знаешь. Мими — это Мадлен Жене. Гувернантка графа Семихолмского. Приходящая. Я сейчас ей телефонировал.
— Француженка?
— Натуральная, магистр богословия. В Гейдельберге училась.
— А… а… а… почему она гувернантка? — скривился Самсон, на его лице, раскрасневшемся с мороза, читались недоумение. Впрочем, кривился он еще и потому, что херес, который они пили, оказался кислятиной, а он предпочитал сладенькие ликерчики. — Она некрасивая?
— Почему же? — Черепанов, с бокалом в руке, вальяжно откинулся на спинку стула. — Весьма красивая. И весьма умная. Преподает графскому мальцу математику, латынь и французский. Но граф-сквалыга платит ей мало. На все не хватает.
— На что на все?
— Платья там, парфюм, мелочи всякие, — это все слишком дорого для женщины со вкусом. А она еще и страстная театралка.
— А откуда ты ее знаешь? — Самсон, не желая отставать от друга, с неохотой поднес бокал к губам, и вопрос его прозвучал раздраженно.
— Я знаю всех, — гордо ответил фельетонист, — в лучших домах бываю. И вообще на меня работают многие, даже сами того не зная.
— И Мими?
— Разумеется. Благодаря мне она получает кое-какой парфюм из дорогих и контрамарки на лучшие спектакли — сидит в лучших ложах. А мне из благодарности кое-что об изменницах и изменниках сообщает.
— Откуда же она знает?
— Все очень просто, — Фалалей рассмеялся. — Прислуга графская до сплетен барских охоча, подслушивает и обсуждает, не стесняясь Мими. Решили, дурилки, что Мими русского не понимает. А она все понимает! И даже больше, чем слышит!
Многозначительность последнего замечания заставила стажера отпрянуть. Он попытался прочитать на лице наставника смысл последней фразы, но лицо было обычным — пустым. Не слишком породистым, подвижным, под глазом желтоватый след старого синяка.
— Она что, шпионажем занимается?
— Несомненно, — Фалалей кивнул, — одна из резиденток, хорошо законспирированная… Но… Впрочем…
Он стрельнул глазами на входную дверь и вскочил. Его примеру последовал и Шалопаев — только, поднявшись, он остался стоять на месте, в отличие от друга, который походкой барса устремился к красавице в дверях.
На ней было элегантное пальто прямого силуэта, на голове — мягкий меховой ток с вертикальным эгером, руки она прятала в большую муфту. Она была худа, но юноша беглым взглядом зафиксировал не только низкие бедра, которыми она поводила так, будто это были пышные античные чресла, но и длинную шею, на которой колебалось скуласто-орлиное лицо, притягательное и смуглое.
Черепанов подвел мадмуазель к столику и помог усесться. Затем сделал знак официанту, и тот мгновенно пронес шампанское и конфеты.
— Мими, мон ами, — фамильярно разливался соловьем Фалалей, в то время как мадмуазель Жене в откровенном возбуждении рассматривала Самсона сузившимися черными глазами, — ты… надеюсь, не опоздаешь на мессу?
— Pereant qui ante nos nostra dixerunt[1], — ответила Мадлен. И голос ее показался Самсону слаще флейты.