— Delenda est Carthago,[2] — неожиданно для друга, не догадывающегося о таких талантах фельетониста, перешел на латынь и Фалалей.
— Quern quaeritis in praesepio, pastores, dicide?[3]
— Non multa sed multum,[4] — хихикнул фельетонист, обнажив короткие редкие зубы.
— Ultima ratio Reductio ad absurdum.[5]
— Non est ridere, sed intelligere.[6]
— Si tacuisses-philosophus mansisses,[7] — отрезала Мими, сердито сведя к переносице тонкие брови.
— Вот так всегда, — пожаловался уже на русском Фалалей, — стараешься, из кожи лезешь, а все внимание другим достается. Се мон ами Самсон.
— Самсон? — мадмуазель пригубила шампанское, розовым языком обвела край бокала и посмотрела на стажера выразительным взглядом. — Парле ву Франсе?
— Oui, — прошептал в чрезвычайном смущении стажер, поскольку ощутил страстное желание наброситься на эту женщину прямо здесь и прямо сейчас.
— Мими, душечка, ангел мой, — хнычущим голосом завел Фалалей, — латынь латынью. Да сама видишь, у нас она не годится. А мой друг, тоже акула пера, должен написать статью о преступлении, да еще связать его с конкурсом красоты. А мы даже и не знаем, кто выйдет на ристалище…
— Exegi monumentum perennius[8], — желая поднять себя в глазах прекрасной дамы и не уступать приятелю, начинающий журналист, представленный акулой пера, с горячечной страстью процитировал Горация, единственную латинскую фразу, засевшую в голове с гимназии.
— Ну хотя бы кого-нибудь, одну. Неужели у вас не судачат? — канючил тем временем Фалалей.
Мадлен взглянула на Черепанова, как на ожившее привидение, — дымка, заволокшая ее взор, постепенно рассеивалась.
— Si, si, — прошептала она, — madam Matveef, ènouse d'un ingeneur de transport[9]…
— Какая мадам Матвеева? — поморщился Фалалей. — Эта вульгарная инженерша с железной дороги? Нет, это не то, там нет преступлений и скучно. А вот про Жозефину — не слышала?
— De mortuis aut bene, aut nihil[10].
— Мими! Мими! — всплеснул руками ее благодетель из «Флирта», — время идет, а ты все не о том говоришь. Я не о супруге Наполеона! А о другой, которая на конкурсе будет. Таинственная незнакомка. Жозефина ее псевдоним. Наверное, ей есть что скрывать. И нам надо срочно разнюхать про нее, еще же надо и о преступлении позаботиться.
Душераздирающие звуки музыки за стеной заставили их вздрогнуть, потом последовал бравурный аккорд, и на минуту все стихло. Потом публика в зале заговорила, зашумела, раздались аплодисменты, послышалось шарканье ног, сеанс закончился.
— Про Жозефину узнаю к следующему разу, — как только Мими заговорила по-русски, милая картавость исчезла из ее резкого голоса, он стал обыденным и скучным. — А кроме мадам Матвеевой, кажется, будет еще одна актриса…
— Ах, Мими, не томи, — заканючил в рифму фельетонист, — что за актриса? Чья пассия?
— Вы хотите получить ответ?
— Ну конечно, хотим, желаем, просим, умоляем! — Черепанов умильно сложил ладони под подбородком.
— А что я за это буду иметь? — игриво спросила Мими, метнув обжигающий взор на Самсона.
— Душенька, проси, чего хочешь.
— Я хочу, чтобы мсье Самсон сопровождал меня на мессу. Кстати, я опаздываю.
Фалалей забегал глазами по залу, постепенно заполнявшемуся людьми: студентами, жандармами, чиновниками, интеллигентами в очках и с бородкой, дамами света, полусвета, модистками… Вдруг Фалалей пригнулся и толкнул Самсона ногой под столом. Стажер проследил взгляд друга и узрел театрального обозревателя Синеокова: тот, приобняв за плечи стройного брюнета в английском пальто, медленно двигался к самому дальнему столику.
Шалопаев тоже машинально пригнулся и попытался заслониться рукой, сквозь раздвинутые пальцы заметив, что проклятый Модест уселся к ним спиной.
— Мсье Черепанов, — недоуменно повела бровями Мими, — что все это значит?
— Мими, прошу тебя, говори тише, — зашипел Фалалей, — мы согласны на все, потому что все равно надо отсюда улепетывать.
— Почему? — недоуменно поинтересовалась мадемуазель Жене и медленно допила шампанское.
— Мсье Самсон пойдет с тобой на мессу, только имей в виду — он православный и несовершеннолетний. А имя актриски говори сейчас.
— Если я правильно запомнила, ее зовут Ольга…
Фалалей резво поднялся, двигаясь бесшумно и согнувшись так, будто стал вдвое меньше ростом, подал руку француженке. Шалопаеву ничего не оставалось, как последовать за ними к выходу. Он никак не мог взять в толк, почему приятель боится встречи с театральным обозревателем. Ведь сегодня днем они виделись. Никакой кошки меж ними не пробегало. Тем не менее, поддавшись страху наставника, Самсон сам ступал бесшумно и втянув голову в плечи.