На этой оптимистической мысли захожу в столовую. Вечером, кажись, водку положено. Мне – довольно много. Триста по стопроцентно подтверждённым плюс фронтовые сто. Однако облом. Я выспрашивать не стал, положился на Костика, а ему о таком обычае ничего не известно. Может, позже ввели, а может и вовсе легенда.[91] И ужинают не все вместе. В смысле, эскадрильей, там, полком… лётным, в смысле, составом. Наверное, такое тоже позже будет, когда всё образуется. Хоть немного. А так – обычный ужин. Макароны по-флотски, кетчупа, разумеется, нет – откуда? Хлеб горкой, чай, что-то типа пирожка… Вкусно. Под Надеждины взгляды. Волоокая – так, кажется, древние греки говорили. В хорошем смысле. Про Геру. Богиню. Земли. Что означало, согласно толковому для бестолковых – с очами большими и спокойными, как бы подёрнутыми дымкой. Действительно, что есть, то есть…
Дождался, когда освободится. Недолго пришлось. Все отужинали уже – я из последних. Отошли на скамеечку, поговорили. По моей системе, главное даму разговорить, а дальше всё само пойдёт. Только перебивать не надо, больше слушать. О собственных же достоинствах врать или даже не врать – последнее дело…
Она замужем была. За лётчиком. Тоже истребителем. Погиб в авиакатастрофе. Довольно давно. Лет пять уже тому. В те времена очень высокая аварийность была, народу гибло жуть как много. Настолько много, что нам, в двадцать первом, такое и представить трудно.[92] Дети. Двое. Сын и дочка. Сыну скоро девять, дочке пять. У бабушки с дедушкой в Улан-Уде. В отпуск ездила – отвезла. Неспокойно на душе было. Меня ещё утром приметила. Повара рано встают – вот она весь мой бенефис над аэродромом и наблюдала. Из-под ладони, наподобие Ильи Муромца с известной картины. Понравилось. Сама-то ведь тоже летала. У-2 и Р-5. Потом И-16(!?!). Пусть и недолго. Дети пошли. Меня подружки показали, когда завтракал. Понравился ещё больше. Стройненький такой. Прям совсем мальчик весь из себя, глазки такие… большие и ясные. Мнда… История повторяется. Даже и далеко не во второй раз. Но не для Костика. Потому беру инициативу на себя.
Когда проснулся, рядом уже никого не было.
День четвёртый
Когда проснулся, рядом уже никого не было… Повара рано встают.
Да, есть женщины в русских селеньях. И не только в селеньях. В городах тоже. Попадаются. Хотя и реже. Можно поговорить, можно послушать, или просто помолчать. Вдвоём. Панацея. Все тревоги, все боли душевные если не вовсе уходят, то смягчаются. Как с мороза у тёплой печки. Это, собственно, и есть Родина. Женщины, дети… Родители. Старики. За них воюем. За прошлое, настоящее и будущее. Не за вождей же, усатых и безусых, головы класть. И не за идею. Идей, их вон сколько было… и будет… разных.
Из Надеждиного закутка выбираюсь потихоньку. Она, конечно, человек свободный, в том числе и по понятиям нынешнего времени – но зачем? В удобства, затем размялся. Потом в казарме хватанул бритву с прочим, заобиходился – и на завтрак. Наде махнул рукой, она в ответ. Некогда.
На построении всё ещё довольно много народу. Хотя, конечно, первые ряды, где лётный состав, поредели неслабо после вчерашнего, надо думать. На предыдущем меня, разумеется, не было, сравнить не с чем, но потери по определению были. Нехилые, увы. Где-то, полагаю, невосполнимые даже. Впрочем, рассвет едва-едва занимается лишь, а дежурная шестёрка "чаек" уже накручивает километраж синевы.
Перед строем группа офицеров. Впереди майор. Лет тридцати. В лётной форме. Светловолосый, с волевым лицом. Плакатными такие называют. Смутно знакомым. Костику, разумеется. Ростом лишь чуть выше меня, но видно, что крепкий, и такое чувство, будто бы сейчас взлетит, прямо вот так, без всего, от словно переполняющей его энергии. Это с утреца-то. Глаза быстрые, серые. Сразу видно – истребитель…
Оказался майор Сурин. Борис Николаевич. Командир 123-го иап.[93] Скоренько доводит обстановку. Хреноватенькая, скажем так, обстановочка. Фрицы (хотя здесь их так не зовут ещё) автоколоннами остановились на достигнутом – пощипали мы их капитально, в неба, то есть, да и мазута кой-какая подошла – но направляют в нашу сторону разведдозоры. Которые пока перехватываются и удерживаются нашими заслонами, но это пока. Скоро снова попрут. Короче, пора уматывать, да поскорее (всё это в моей интерпретации, разумеется, впрочем, Сурин и правда почти не матерится, сурьёзный дядечка). В Пинск. Часть технарей и прочих уже смотала удочки, прочие даже не ждут уже зелёного свистка – грузятся полным ходом. На остальные машины пилоты найдутся. С избытком. Из МиГов – только на два. А их четыре. О Яках вообще ни слова. Закончив насчёт МиГов, комполка оглядывает строй. Три шага вперёд.
— Разрешите обратиться. Младший лейтенант Малышев.
— Знаю тебя, Малышев. Молоток. Что скажешь… теперь?
— Предлагаю перегнать МиГи мною и старшим лейтенантом Гудава. В два захода. Обратно на У-2. А потом, если получится, Яки.
— Ты что, Як пилотировать умеешь?
— Точно не знаю. Но думаю, что смогу.
— Этот сможет, — реплика сзади, от Шульмейстера.
— Что, Вася, правда сумеет, как мыслишь?
— Думаю, сумеет. На МиГе, вон, сумел же. Потом на Иле. Толя, покойный, после первого вылета делился – крутил, мол, да вертел так, словно родился на этом самом Иле и титьку мамкину оттуда же сосал. И из второго вернулся – он один. Даже Фрол – и тот…
Вот так да… А я то надеялся, шлангом прикинусь. Станиславский, тот, может, и поверил бы. Батя же в этой спектакле не первый год и не последний исполнитель. Был.
— Попробовать стоит, товарищ майор – с лёгким акцентом, прибалтским, что ли. Катилюс. Не заметил сразу. Гэбню кровавую. Впрочем, где ж ему быть. Самолёты уничтожить, дабы вражине не достались – его работа.
— Ладно. Так тому и быть. Как делать, это, получится – есть предложения? У вас?
Ого, уже на "вы". Растём, однако. Пусть это и всего-то лишь по уставу. Однако у нас ведь в армии как повелось, издавна, полагаю – если старший к младшему на "вы" обращается, это обычно к звездюлям неслабым. Пряники же можно и на "ты". И лишь совсем изредка на "вы" – в особых случаях. Например, когда на смерть отправляют. Как нас тогда с тем Босфорским мостом…[94] Аж целый генерал армии… Впрочем, не будем о грустном.
— Мы со старшим лейтенантом Гудава перегоняем пару МиГов. Возвращаемся на У-2. Техники движки заводят, как только У-2 увидят. Мы садимся – и сразу вторую пару. И так далее.
— Так, Игорь Венедиктович, люди требуются от вашей группы, добровольцы, конечно.
Ага, с правого краю от строя технарей со спецами человек десять по гражданке. То есть, в рабочей, но кто во что горазд. Видимо, с завода. Те, что Яки собирали. Выходит интеллигентного вида мужичок, седой и худощавый. Старший, наверное. Инженер.
— Добровольцы все. Но останемся мы с Пётр Иванычем. Больше не нужно. Самолёты только заправить осталось, горючкой и сжатым воздухом, боеприпасы же, что были, загружены загодя, как и всё прочее. Пока товарищи с МиГами управятся, мы как раз подоспеем. Ну, и общее обеспечение с нашей стороны непременно потребуется. Мало ли что. Только они не облётаны ещё. Вы ж сами знаете, горючего не было, да и пилоты заводские не прибыли. К тому же вооружение! Пушки, то есть…
— Значит так, Игорь Венедиктович. Вы мне в Пинске нужны позарез, да и с Москвы запрос уже пришёл на вас, ещё до начала… этого всего. Оставьте за себя другого… добровольца.
А ведь напрасно иронизирует. И правда натуральные добровольцы. Вон, морды лиц какие. Насупленные, но не без некоторой душевной свирепости. Лишь у пары-тройки неуверенность и страх проскальзывают. Но – строй держат. Значит, проняло. Нас, русских, когда за живое заденет, так мы горы готовы свернуть и тут же трупами лечь. Помню, и в моё время так же было. Потом, когда раскачались. Под русскими понимаю всех, кто так может. За Расею. Вон, Игорь Венедиктович не согласен уезжать, что-то доказывает, аж слюной брызжет отсюда даже видно. Ну, пока суд да дело…
91
40-градусная водка поступила на снабжение в действующей Красной Армии с 1 сентября 1941 года согласно постановлению Государственного комитета обороны № 562. За легендарными ста граммами водки закрепилось негласное название "наркомовские", но идея выдавать на фронте водку, вино и коньяк принадлежит Анастасу Микояну, который никогда не возглавлял наркомат обороны СССР. Впервые "водочный эксперимент" провели еще во время финской кампании. Считается, что 100 граммов водки в день (танкисты получали двойную норму, летчики пили коньяк) в условиях суровой зимы 1939–1940 года в Карелии спасли немало жизней. После финской в Красной Армии снова ввели сухой закон. Вплоть до начала Великой Отечественной. Инициативу Микояна утвердили на заседании ГКО 22 августа 1941 года. Текст исторического постановления гласил: "Установить, начиная с 1 сентября 1941 г., выдачу водки 40 градусов в количестве 100 г. в день на человека (красноармейца) и начальствующему составу войск передовой линии действующей армии". Пили не "для храбрости", а скорее для сброса напряжения и, зимою, для сугреву. Перед боем обычно не пили, даже в пехоте. Не говоря уж про авиацию. Впрочем, бывали и исключения. Впоследствии норма водочного довольствия постоянно сокращалась, ограничиваясь то холодным временем года, то частями, добившимися успеха. Постановлением Государственного Комитета Обороны (ГКО) от 22 августа 1941 г. и соответствующим приказом Наркомата обороны СССР от 25 августа 1941 г. "О выдаче военнослужащим передовой линии действующей армии водки по 100 граммов в день" было предусмотрено, что "Летному составу ВВС Красной Армии, выполняющему боевые задания…водку отпускать наравне с частями передовой линии". Поэтому летчикам полагалось сто граммов водки каждый день вечером после боевых вылетов. О водке же за сбитых ни в достоверных мемуарах, ни в приказах ничего найти не удалось. Легенда? Есть приказ о начислении денег за сбитых. А также сведения от ветеранов, что очень часто эти деньги сразу собирались в фонд обороны. Сугубо добровольно, разумеется. А также что иногда на них покупали спиртное. Но сами – без выдачи.
92
"Число летных происшествий в 1939 году, особенно в апреле и мае месяцах, достигло чрезвычайных размеров. За период с 1 января по 15 мая произошло 34 катастрофы, в них погибло 70 человек личного состава. За этот период произошло 125 аварий, в которых разбит 91 самолет. Только за конец 1938 и первые месяцы 1939 года мы потеряли 5 выдающихся летчиков Героев Советского Союза, пять лучших людей нашей страны – тт. Бряндинского, Чкалова, Губенко, Серова и Полину Осипенко", — выписка из приказа по НКО – народному комиссариату обороны – за 1939 г. К примеру, даже выдающиеся истребители, первые дважды Герои Кравченко Г. П. и Грицевец С. И., погибли не в бою, а в результате катастрофы и лётного происшествия. Нелепо.
93
К 5.00 утра 22.06.1941 г. майор Б. Н. Сурин уже имел личную победу – сбил Вf.109 (на И-153). В четвертом боевом вылете, будучи тяжело ранен, он привел свою "чайку" на аэродром, но посадить уже не смог. Когда его плохо управляемый истребитель вернулся на аэродром, на выравнивании заглох двигатель и при касании земли под углом раскрытый парашют вырвал майора из кабины. Видимо, смертельно раненый, он пытался покинуть самолет, но не хватило сил. Тогда, собрав в кулак всю волю, пилотировал машину до аэродрома и умер при посадке. Борис Николаевич Сурин провел 4 боя, лично сбил 3 германских самолета. За тот день летчики его полка (123 иап) сбили 30 самолетов противника. В данной реальности немецкая авиация понесла бóльшие потери, и майор Сурин остался жив. На какое-то время.
94
В разведотделе штаба 98-й, г. Болград, имелась замечательная склейка того великолепного сооружения длиной, что забавно, ровно 1 морская миля, то бишь 1852 метра (мост, разумеется, не склейка). Во всяком случае, мне так сказали. Согласно тогдашним планам это был один из вариантов нашей будущей работы. По которому дивизии суждено было просуществовать ровно сутки после выброски. В самом наилучшем случае.