Водила высунулся из приоткрытой дверки. Тощий, но жилистый пожилой цырь с шикарными будёновксими усами. В пилотке. — Садись, ёпть, — негромко так. Забрасываю – привычка – купол в кузов, и сам туда. Никогда не любил ни в кабинах ездить, ни под бронёй, тем более. Так хоть видно всё. Спрыгнуть можно, если что. По пути вывинчиваю взрыватель и убираю всё на место. Теперь штатное. Подъезжаем к КП – одно изобразительное искусство. Здесь, наверное, площадка для санитарной авиации была, не более того. Теперь поле расширили, для виду больше, навезли макетов, изобразили строения, как смогли, типа палаток понаставили… драных до абсолютной непригодности. С высоты ничего, убедительно получилось. На земле – декорация. Навстречу саджент. Среднего роста белобрысый крепыш всё с тем же ППД. Улыбается навстречу – во все тридцать два. Нет, тридцать один. На нижней челюсти недостаёт. И башка в бинтах. НКВД. Докладываю – как положенно. В гостях всё-таки, нечего письками мериться, без повода, к тому же. Крепко пожав руку, не отпускает, выдавая что-то невнятное, представляется, наверное. Правые полморды здоровенным кровоподтёком. На стадии перехода от тёмно-синего к чёрно-лилово-фиолетовому. Дня два ему. Фонарю, в смысле. Смотрит, однако, весело и лихо. И ну лыбится ещё ширше – хотя, казалось, больше некуда. Что-то пытается произнести, разобрать трудно, но, кажется, это восхищённое – Как вы их! Какая-то мне неправильная кровавая гэбня мне всё время попадается… Ну, почти.
Объясняю – надо обратно. На свой аэродром. Тут недалеко – километров пятнадцать, двадцать – максимум. Жабчицы знают – естественно. Что-то мычит водиле. Тот представляется, сначала степенно так – Корней Матвеич, ёпть, Кошелев, рядовой, ёпть, — потом зачастил, повышая голос до строевого, — четвёртого взвода Первой автомобильной его, ёпть, императорского величества пулемётной роты,[240] списан подчистую по ранению в 1914, тля, году, ёпть! — И вызывающе эдак косит глазом в сторону безусого шефа. Тот ржёт. Чёрт знает что тут у них за отношения. У дедка – впрочем, какой дедок, слегка за полтинник перевалило – "георгий" на груди внаглую болтается. Насколько помню, намного позже разрешили.[241] — Садись, поехали, ёпть! Да, вот ещё, на, испей.
Это по делу. Жрать неохота, подташнивает даже слегка – то ли от адреналинового выброса, не то чаном дроборазнулся не заметив как – а вот горло будто наждаком. Пополам с отработавшим маслом и химическим зловоньем из воронок. Прикладываюсь к фляжке – квасок! Нет, не квасок – Квас! Хоть и не холодный, но такой кайф! Чувствуется, с травками какими-то, не то ягодами, хренком, ядрёный до бренчания позвоночником, и медок пробивается – слегка, оттенком вроде как. Напиток богов. Сколько мы всё-таки всего потеряли с этой сраной цивилизацией!
Видно, на чумазой моей отразилось что-то, поскольку кровавый гэбист снова заржал стоялым жеребцом – довелось как-то слышать, ну тютелька в тютельку, а водила запричитал вдруг скороговоркой.
— Что, тля, пробрало? Хозяйка моя умеет, ёпть! Знал бы, что такая оказия будет – бочонок захватил бы, ей-богу. Все последние дни – поверишь ли – молился увидеть, как этих в землю нашу загоняют! Порадовали старого, ёпть.
Приятно такое услышать. Под конец аж в слезу пробило. Водилу. Видно, сидели тут и изматерились все на предмет мартышкина труда – а тут на тебе. Весомый вклад. В победу. В которой здесь, кажется, никто и не сомневается. Глаза аж светятся. Даже у меня… вроде как в горле запершило. Пришлось ещё – квасу. Саджент мухой слетал, приволок баклагу побольше. В добрый путь. Взлетаю в кузов, мотор плавно так берёт на полтона выше, и, широким виражом по якобы лётному полю и к дороге. На имитации ВПП фигурки уже суетятся, десятка полтора. Большей частью бабы и подростки.
Вот нет у меня сомнения в том, что были и пытки, и аресты для галочки, и расстрелы – всё было. Только вот в моё время тоже среди полицаев-ментов разные служили. И убивали, и "демократизаторы" свои подследственным куда ни попадя засовывали, и бутылки из-под шампанского, и вымогали – всё было, наверное… И вой каждый раз такой поднимался, что создавалось впечатление – намеренно, не иначе – будто бы нормальных людей там вовсе нет. А в жизни будто других полицаев видел. Нет, не ангелов, отнюдь – но вполне адекватных, в подавляющем большинстве своём, нормальных мужиков. Впрочем, были и тётки. Некоторые – очень даже ничего. Может, дело ещё и в том, что взять с меня особо нечего было… а впоследствии ещё и чревато. Хотя уверен, если, к примеру, в маленьком городке банда властвует или наркотики без малого в открытую продают, то винить в этом не полицаев следует, ей-ей. А власть местную, мафию нашу бессмертную. Казалось, что. Оказалось – вполне. Смертную, в смысле. Насмотрелся. Одно время бунтов много было, наподобие Пугачёвского, по всей стране. Даже нас бросали, хотя мы больше не по этой части были. Экспортный, так сказать, товарец. Прилетаешь – и что? Кто виноват в том, что среди всеобщей нищеты и разрухи ваши особняки, как грибы, вырастали по живописным опушкам? И детки ваши ни в чём укороту не знали? Обычно так, бандюгов местных достреляем по лесам – и обратно. В остальном, де, сами разберутся. Не дети, чай. Собственно, и инструкции такие были. С возможностью интерпретации. В довольно широких пределах. Но никаких массовых расстрелов мирных жителей не было, отвечаю. С вованами общался, накоротке – и они ни о чём таком не слышали. Уж что-что, а когда врут, научился отличать. Не политики, конечно – тех хрен поймёшь, а примерно такие же, как я. И тем не менее спустя пяток всего лишь годков интеллигенты по ТВ аж глаза закатывали, типа, ну вы же понимаете, какие времена были – зверства обнаглевшей военщины, беспредел и всеобщее крушение демократических идеалов. Тошниловка.
Помню, бросили в городок, ивановской, что не удивительно, области. Действительно. Не приведи Бог видеть русский бунт – Саня писал – бессмысленный и беспощадный. Лучше не скажешь. Полыхнуло, как водится, с цыганских домов. Полицаи с бандюганами бизнес свой защищать кинулись, и – пошло-поехало. Управа, надзоры всякие, потреб который и прочие, полиция, больница даже – всё в дым. Магазины разбиты-разграблены. Мужики пьяные потерянными какими-то бродят, бабы причитают – ребятки, да мы ж, да если б вы знали, что они тут творили, сволочи… Бандюгов местных, во главе с авторитетом – на площади, кого за ноги, кого как получилось. По особнякам – очень даже не хилым, кстати – обгорелым, однако, уже, распятые-обугленные висят, так, что и не поймёшь, какого полу-возрасту. Воняет… Ей-ей, на боевых такого не наблюдал и не нюхал. Довластвовались, называется. Всласть. Надо думать, с тех времён и пошёл на убыль казавшийся бессмертным типаж российского чиновника. Оккупанта собственной страны. В провинции, во всяком случае. Бояться стали. А ежели что – так ведь и напоминить могли. С оччень убедительной наглядностью.
Полагаю, ещё со времён татаро-монгольского ига повелось. Так называемого. Поскольку иго, то есть ярмо, непосильное, постылое и ненавистное, являли собою не татары с монголами, а тогдашние наши же чиновники, начиная с князьёв и заканчивая последним дьячком не то подъячим. Именно они собирали налоги и подати, давили выступления и бунты, издевались, насиловали… С тех пор, наверное, и повелось. Вместе с интересной особенностью народа нашего – стоит кому выбиться чуток повыше, и тоже без малого каждый начинает плевать на всех, воровать не по чину и лизать сапоги – хорошо ещё, если только их – вышестоящему.
Цыгане, кстати, вовсе перевелись. Не в смысле, как нация. Профессии такой не стало.
Сначала по не дюже разбитому даже просёлку, похоже, недавно подсыпанному шебёнкой, смешанным лесом, потом ельником – с полкилометра до трассы. До Пинска по трассе – асфальтированной, однако – минут десять, там шлагбаум, цыри, нас пропускают без слов – водила знакомый. Дальше по городу, но, похоже, не через центр. Городишко небольшой, вполне провинциальный весь из себя, но… не вовсе русский, что ли, будто затаился – ждёт.[242] Много зелени, мало народу. Даже военных почти не видно. Разрушений практически нет. На выезде вместо цырей большей частью матросики, с Пинской, надо думать, флотилии. Военно-морская столица Белоруссии, как-никак. Сама Пина с мониторами и прочим левее осталась. Матвеича все знают, пропускают без вопросов. Откуда здесь – такой? Вроде как поляки тут были, или как? Гримасы судьбы… Ёпть.
240
1-я автомобильная пулемётная рота представлена Николаю II на Дворцовой площади 14.10.1914 г. Боевое крещение под Лодзью, уже 9-10.10.1914 г. в составе Ловичского отряда генерал-лейтенанта В. А. Слюсаренко. Эффект первого боевого применения новой броневой части был ошеломляющим. 10 ноября шесть пулеметных бронеавтомобилей под командованием штабс-капитана Б. А. Шулькевича прорвались через занятый противником город Стрыков, а два пушечных автомобиля поддержали огнём наступление 9-го и 12-го Туркестанских стрелковых полков. Немцы, попав между двух огней, были выбиты из города, понеся крупные потери. За этот бой Шулькевич был награжден мечами и бантом к ордену Святого Станислава III-й степени. Затем, 20–21.10.1914 г., за легендарный бой у Пабьянице штабс-капитан П. В. Гурдов был награжден Орденом Святого Георгия IV-й степени "за то, что в боях под п. Пабьянице 20 и 21 ноября 1914 года с 4 бронеавтомобилями выдвинулся вперёд по шоссе Ласк без прикрытия и, приблизившись на 150 шагов к наступающей колонне противника, нанёс ей большой урон и привёл её в полное расстройство, продолжая действовать несмотря на то, что штабс-капитан Гурдов и все пулемётчики были ранены, причём все автомобили, хотя и повреждены, были вывезены из боя", став первым Георгиевским кавалером в роте. Кроме него ещё двенадцать нижних чинов 4-го взвода, участвовавших в этом бою, были награждены Георгиевскими крестами IV-й степени (приказ по 2-й армии за № 1806 от 26.11.1914 г.). В сентябре 1916 года 1-я автомобильная пулемётная рота, не выходившая до этого времени из боёв (кроме трёхмесячного перерыва, во время которого производился капитальный ремонт автомобилей), была переформирована в 1-й броневой дивизион. В октябре 1917 года, за несколько дней до революции, бронемашины 1-го бронедивизиона перебросили под Двинск (современный Даугавпилс, Латвия), где немецкое наступление развивалось особенно стремительно. После революции и дезорганизации армии, остатки экипажей 1-го бронедивизиона так и застряли в Двинске, где весной 1918 года "дождались" прихода немецких войск.
241
Вопреки распространённому заблуждению, Георгиевский крест так и не был "узаконен" советским правительством или официально разрешён к ношению военнослужащими Красной Армии. После начала Великой Отечественной войны мобилизовали много людей старших возрастов, среди которых были участники Первой мировой, награжденные Георгиевскими крестами. Такие военнослужащие носили награды "явочным порядком", в чём им никто не препятствовал, и пользовались в армейской среде законным уважением. Был проект приравнивание Креста св. Георгия к схожему по статусу ордену Славы, который, однако, так и не был реализован. Знак отличия "Георгиевский крест" восстановлен в РФ с 1992 г.
242
Первое летописное упоминание Пинска (Пінеск) в "Повести временных лет" приходится на 1097 г., т. е. минимум на полвека старше Москвы, столица Пинского кряжества, затем в составе Туровского княжества, с 1320 г. — в Великом княжестве Литовском, с 1569 г. столица Брестского воеводства Речи Посполитой, с 1793 в составе Российской Империи, с 1917 по 1920 г. в составе Украинской народной республики, в составе Польской республики с 1921 по 1939 г. Ныне – Республика Беларусь.