Они были уволены.
В общем-то, я мог бы торжествовать. Однако настроение было прескверным: в душе чувствовал, что на страну надвигается большая беда.
Помнится, в дни союзного съезда депутаты решили возложить венок к Мавзолею В.И. Ленина. Мы шагали через весь Кремль к Спасской башне, чтобы выйти на Красную площадь. Ко мне подошёл Горбачёв, взял под руку, спросил, как настроение.
Я находился под впечатлением только что состоявшихся, поразивших меня дебатов по «тбилисскому делу» и задал ему встречный вопрос:
— Почему никто из руководства не выступил по «тбилисскому делу» и не рассказал о разговоре в аэропорту, когда вы прилетели из Лондона и когда поручили Шеварднадзе срочно вылететь в Тбилиси?.. В вашем окружении, Михаил Сергеевич, есть непорядочные люди. Они погубят вас.
Мы шли по Кремлю быстро, кучной группой, и я намеренно говорил громко, чтобы мои слова слышали идущие рядом.
— Ты что, считаешь, что вот и Лукьянов такой? Он ведь тоже в моём окружении, — спросил Горбачёв, показывая на шедшего рядом Анатолия Ивановича.
— Лукьянов — нет. Прежде всего я говорю о Яковлеве, вы знаете это. Придёт время, вы поймёте…
— Ты не прав.
— Нет, вы не правы, Михаил Сергеевич, — ответил я. — Придёт время, поймёте…
— Ты возбуждён, — пытался успокоить меня Горбачёв.
— Трудно быть безразличным, когда в стране предгрозовые события, — ответил я.
Разговор явно не получался, не клеился. Поняв это, я резко, демонстративно отошёл в сторону.
В тот раз я откровенно высказал Горбачёву то, что было обдумано давно. Но это уже другой вопрос.
Мне не раз предлагали подать в суд на Гдляна и Иванова — за клевету. Эти требования содержались во многих письмах, телеграммах. Об этом же настойчиво говорили мне люди во время моих командировок по стране. Не просто говорили — требовали от меня этого. Разумеется, на эту тему заходили разговоры в семье.
Почему же я всё-таки не подал в суд за клевету?
Я не из робкого десятка, однако сломя голову бросаться в драку не люблю. Сначала провожу анализ ситуации. И когда начала вызревать мысль о том, чтобы обратиться с иском в суд, я прежде всего попросил московских юристов помочь мне в правовом анализе возникшей ситуации. Начали скрупулёзно, слово за словом изучать выступления следователей и не без удивления обнаружили, что в них нет… криминала. Да, да, как это ни странно, как это ни поразительно, ни Гдлян, ни Иванов ни разу не сказали ничего такого, что можно было бы инкриминировать им в судебном порядке. Те, кто развязал против меня клеветническую кампанию, действовали ловко: пресса на все лады муссировала «обвинения во взяточничестве», а сами обвинители ходили вокруг да около, говорили о том, что моя фамилия «замелькала» в деле, и так далее, и тому подобное. Но впрямую взяточником меня ни разу не назвали! Ни разу не использовали прямые определения, а создавали нужное впечатление косвенно.
Действительно, политические ловкачи… Вообще говоря, ничего странного, удивительного в этом не было — всё-таки следователи по особо важным делам, люди в юриспруденции искушённые и отлично понимавшие, чем могут грозить им ложные обвинения. Поэтому каждое слово их было выверено — даже тогда, когда Гдлян на эстрадах летнего Крыма проводил так называемые эстрадно-криминальные шоу, зарабатывая популярность, а возможно, и кое-что ещё.
После тщательного анализа юристы пришли к выводу, что в выступлениях Гдляна и Иванова не содержится такого, на основании чего суд мог бы привлечь их к уголовной ответственности за клевету в мой адрес. Следователи ни на миг не теряли из виду ту черту, которую им ни в коем случае нельзя было преступить, тщательно заботились о том, чтобы не «проколоться», не дать мне повода для обращения в суд в связи с клеветой[8].
Конкретный пример. В одном из текстов выступления Гдляна было сказано: «В материалах дела имеются данные о связях привлечённых к уголовной ответственности лиц с членами Политбюро Гришиным, Романовым, Алиевым, Лигачёвым, а также с целым рядом ответственных работников различных отделов аппарата ЦК КПСС».
Юристы, которые анализировали текст, сразу задали, профессиональный вопрос: «О каких связях идёт речь?» И пояснили: для того, чтобы привлечь Гдляна к уголовной ответственности за клевету, в приведённом абзаце не хватает одного-единственного слова — «преступных». Если бы он сказал, что имеются данные о преступных связях, тогда совсем иное дело. Но Гдлян отлично понимал, что делает, говорил о связях вообще. А что это значит? Приезжал в Москву Усманходжаев, заходил по служебным делам в отдел ЦК — вот вам, пожалуйста, и связи! Мерзко не только по отношению ко мне, но и ко всем соотечественникам, которых следователи попросту дурачили.
8
Газета «Известия» (4 февраля 1991 года) попыталась навязать свою, явно лживую версию о том, почему я не подал в суд на следователей за «бездоказательные обвинения». По её мнению, я слишком долго находился вне закона, над ним. Лигачёву ещё из самого себя надо было вылезти, из навыков и традиций, из собственного руководящего «я». Что касается утверждения, будто бы я находился вне закона, да ещё над ним (удивительная лёгкость определений, оценок!), то это считаю вымыслом. Как коммунист, партийный работник я, быть может, строже чем кто-либо другой относился и отношусь к соблюдению законов. И для меня это не в тягость. А вот «Известия» в данном случае никак не могли «вылезти» из искажённого образа партийного руководителя, сфабрикованного лжедемократами, многие из которых идут на нарушения законов, о чём всё чаще сообщала пресса.