Дума загудела, как потревоженный пчелиный улей: «Как? Едва-едва отбились от геенны пагубной — университета на Москве, а он вновь за своё… Профессоров на Москву, советчиков иноземных… Нет…»
И здесь вспомнили: и казнь Бельского, и седину его бороды на досках позорного помоста, и всех кружащих около царя иноземцев. Рудознатцы, мастера различных ремёсел — это было одно. Профессора, советчики — иное. От веку на Москве знания держало боярство, из рода в род их передавало, научая будущие поколения, как государством управлять, как людей преклонять перед властью, как с иноземными державами разговор вести, воинской доблести и воинской же науке учило и тем стояло у трона. А тут на тебе. Профессоров из неметчины…
— Нет и нет, — гудела Дума, — не быть тому.
Гневные лица, дрожащие от ярости бороды оборотились к царю. И вдруг Борис разглядел умно, внимательно следящие за ним глаза Фёдора Романова. Лица вроде бы даже и не видно было, но вот глаза смотрели, казалось, в саму душу Борисову, твёрдо смотрели, всё понимая, всё замечая и говоря с очевидностью, что они не уступят и малости из принадлежащего боярину. Видел Борис и лица бояр и думных дворян, которые могли бы поддержать его. Князь Фёдор Ноготков-Оболенский ободряюще выглядывал среди иных, а также князь Василий Голицын[98], царёва родня Сабуровы, Вельяминовы. Были и другие, но Борис уже понял, что Думу в сей раз не сломить.
Никакого решения относительно доктора Крамера и приглашения им профессоров для обучения молодых россиян Дума не вынесла.
В тот же вечер, в свободный час, играя в своих покоях с царевичем Фёдором в завезённые на Русь из Персии шахматы, Борис спросил сидящего тут же Семёна Никитича:
— Так какие разговоры на Москве-то, что говорил ты давеча?
Царёв дядька, коснувшись пальцами лба и разглаживая набежавшие на чело морщины, ответил, как и прежде:
— Разное говорят, государь, разное…
— А всё же? — настаивал Борис, не отводя глаз от шахматной доски.
Навычный в любимой им игре царевич теснил Борисовы фигуры. Царь рассеянно коснулся пальцами вырезанной из слоновой кости ладьи и передвинул её на два поля. Оборотился к дядьке:
— А всё же, всё же?
И тут царевич сказал звонким, молодым голосом:
— Мат! Шах умер.
Борис взглянул на доску, обежал глазами фигуры, но было видно, что не шахматы занимают его мысли. Однако он улыбнулся, сказал:
— Да, да…
Поднявшись от столика, полуобнял царевича за плечи и так, обнявшись, проводил до дверей. Перекрестил с благословением на ночь и, когда двери за царевичем закрылись, повернулся к Семёну Никитичу.
— Ну? — спросил настоятельно, с изменившимся, сосредоточенным лицом.
— Да вот говорят, государь, — поднявшись с лавки, ответил Семён Никитич, — что на подворье Романовых опять холопов из деревень собирают и всё таких везут, что только дубину в руки. Крепких подбирают молодцов.
Царь сел к столику, наугад взял шахматную фигуру и, словно любуясь искусно сделанной вещицей, неспешно поворачивал её в пальцах. Полированная слоновая кость светилась изнутри. Не глядя на Семёна Никитича, Борис спросил:
— Так говорят о том или тебе доподлинно известно о романовских холопах? Тогда скажи: сколько было их, сколько стало?
Семён Никитич заморгал глазами.
— Вот то-то, — по-прежнему не поворачивая головы, сказал Борис, — ты доподлинно о таком знать должен, а не из разговоров на Пожаре.
У Семёна Никитича на лице под тёмной кожей проступили желваки.
— И вот ещё что хочу сказать. — Тут Борис повернулся к дядьке, и жёстко, зло блеснули царёвы глаза. — Повторяешь всё, повторяешь: говорят-де, и тем царь Борис плох и этим нехорош… Так… — Борис помолчал, будто перемогая в себе нечто, и сказал, как гвоздь вбил: — Пускай ныне люди доверенные скажут народу, чем нехороши Шуйские, чем плохи Романовы и иже с ними. Понял?
Поднялся резко, прошёл через палату, остановился у печи и загнутым носком мягкого сапожка, подцепив, распахнул дверцу. В печи бурлило пламя, жадно обнимая сухие поленья. Языки огня бились в стены печи, сворачивались, играли, вскипали всполохами. Глядя в огонь, Борис увидел: носилки, толпу людей на Никольском крестце Кремля и себя на высоких подушках носилок. Унизили его в тот раз, испугали… И ещё увиделись в языках пляшущего пламени глаза Фёдора Никитича Романова. Глаза, казалось, заглядывали в самую душу, твёрдо смотрящие глаза, сосредоточившие в себе постоянно окружавшее Бориса неверие. И Борис за унижение своё, за страх свой, за неверие стоящих вокруг него решил ответить тройным унижением унизивших его многократно умноженным страхом, ярой, добела раскалённой ненавистью. В груди у Бориса клокотал гнев — плохой советчик власть предержащему. И царь забыл, что стоящий над людьми не должен, не может, не имеет права болеть их болезнями, предаваться их страстям, тонуть в их слабостях, ибо, приняв это от них, он уже не будет царём.
98