Было письмо Бродского Слуцкому. Оно написано печатными буквами на листках из школьной тетрадки в косую линейку и отправлено по почте:
Лучше всего
было спать на Савёловском.
В этом, позабытом сержантами,
тупике Вселенной
со спартански жестокого
эмпеэсовского ложа
я видел только одну планету,
оранжевую планету циферблата.
Голубоглазые вологодские Саваофы,
вздыхая, шарили
по моим карманам.
А уходя,
презрительно матерились:
«В таком пальте...»
Но четыре червонца
с надписями и завитками...
Я знаю сам, где они были, —
четыре червонца,
билет до Бологого!
Это были славные ночи
на Савёловском вокзале,
ночи,
достойные голоса Гомера,
ночи,
когда после длительных скитаний
разнообразные мысли
назначали встречу
у длинной колонны Прямой Кишки
на широкой площади Желудка.
Но этой ночью
другой займёт моё место.
Сегодня ночью
я не буду спать на Савёловском
вокзале.
Сегодня ночью
я не буду
угадывать судьбу
по угловатой планете.
Сегодня ночью
я возьму билет до Бологого.
Этой ночью
я не буду делать
белые стихи о вокзале,
белые, словно простыни гостиниц,
белые, словно бумага для песен,
белые, словно снег,
который попадает на землю
с неба и поэтому — белый.
На рассвете мы оставляем следы в небе.
До свиданья, Борис Абрамыч!
Запомните, на всякий случай:
хорошо спать
на Савёловском вокзале.
Лучше всего
на Савёловском вокзале.
Впрочем,
времена
действительно меняются.
Возможно, скоро
будет лучше
на Павелецком...
До свидания, Борис Абрамович.
До свидания. За слова —
спасибо.
Извините за письмо.
Но ведь это
всего лишь три-четыре минуты —
четыре минуты,
как четыре червонца —
билет до Бологого.
Двести семьдесят восемь километров
От Бологого до Ленинграда.
И. Бродский.
8.IV.60. Москва,
почтамт.
Почтамт? Ну, может быть. Но и вокзал — великолепный кабинет для писания эпистол.
У Слуцкого есть позднейшая запись:
«...Жизнь, которою я жил четыре года, была жестокой, трагичной, и мне казалось, что писать о ней нужно трагедии, а поскольку настоящих трагедий я писать не мог, писал сокращённые, скомканные, сжатые трагедии — баллады.
Позже я додумался до того, что жестокими могут быть не только трагедии, но и романсы. Ещё позже, что о жестоких вещах можно писать и нежестоким слогом».
Нет, не напрасно Ахматова, по свидетельству А. Наймана, говорила о Бродском: «В его стихах есть песня!»
Не исключено, что в достаточно позднем стихотворении Слуцкий обращается — к Бродскому:
В какой-нибудь энциклопедии
Похожесть фамилий сведёт
Твоё соловьиное пение
И мой бытовой оборот.
(«Увидимся ли когда-нибудь?..»)
Какая же песня у Слуцкого? Какой альт? Откуда бы? Зато у него есть «Музыка на вокзале...» — стихи изумительные ещё и потому, что они по-настоящему музыкальны. Даже странно, что их написал Слуцкий, а не, скажем, Самойлов...
Многим ты послужила,
Начатая давно,
Песенка для пассажиров,
Выглянувших в окно.
Как победить учителя? Его средствами. В 1958-м Бродский пишет так, и это — Слуцкий:
Еврейское кладбище около Ленинграда.
Кривой забор из гнилой фанеры.
За кривым забором лежат рядом
юристы, торговцы, музыканты, революционеры.
Проходит шесть лет, проходит суд над Бродским, и, казалось бы, должен уже пройти и Слуцкий. Ан нет. Вновь в голос Бродского вплетается голос Слуцкого:
А. Буров — тракторист — и я,
сельскохозяйственный рабочий Бродский,
мы сеяли озимые — шесть га.
Я созерцал лесистые края
и небо с реактивною полоской,
и мой сапог касался рычага.
Но Ахматова Ахматовой, Пастернак Пастернаком, Бродский Бродским, а наш разговор — о Слуцком. Его-то мы и услышим, цитируя раннего (1958) Бродского: