Численность запорожцев в Донском Войске колебалась в зависимости от ситуации на Дону и Днепре и иногда бывала очень большой. Атаман донской станицы в Москве, недавний глава Войска Михаил Татаринов в 1638 г. утверждал в Посольском приказе, что запорожцев тогда на Дону насчитывалось около 10 тыс., ровно столько же, сколько и самих донцов, и что многие сечевики еще идут в захваченный Азов. Часть запорожцев навсегда оставалась на Дону, полностью ассимилировалась и превращалась в донских казаков[515].
То же, но в меньших масштабах происходило с донцами на Запорожье. Уже в первой половине 1550-х гг. на Нижнем Днепре вместе с местными казаками действовали и «московские» казаки, о чем польский король Сигизмунд II Август извещал крымского хана, замечая, что крымцы ведают «то сами горазд». Потом донцы постоянно находились в рядах запорожцев. Один из 38 куреней Запорожской Сечи даже назывался Донским («Динским») «от звания большинства казаков, составивших впервые курень».
Многие прозвища и фамилии украинских казаков свидетельствуют об их донском происхождении: в реестре Войска Запорожского 1649 г., куда занесены только заслуженные казаки, упомянуты 163 человека с прозвищем «Донец». У О.Ю. Гермайзе находим конкретные примеры таких лиц XVII в.: казацкий полковник 1649 г. Донец, сотник Чигиринского полка того же времени Жадан Донец, войсковой есаул 1663 г. Степан Донец, гадячский полковой сотник 1672 г. Фесько Донец, а также куренной атаман в Сечи Степан Донсысий. Назовем еще кошевого атамана Войска Запорожского 1660-х гг. Алексея Донца (Шкуру)[516].
О.Ю. Гермайзе считает, что в первой половине XVII в. редко когда морской поход донских казаков обходился без участия запорожцев. Это замечание, вообще справедливое, в связи со сказанным может быть резко усилено. На самом деле запорожцы или бывшие запорожцы участвовали во всех донских экспедициях. Но то же самое относится и к участию донцов в запорожских походах, так что донские казаки фактически были задействованы в Босфорской войне с самого ее начала. В этом смысле все набеги на берега пролива и прилегающего к нему района были совместными.
Историки, однако, употребляют понятие «совместные походы», имея в виду экспедиции с участием флотилий и судов обоих казачьих сообществ, отдельно из Сечи и отдельно с Дона, двумя группами в качестве организованных флотских единиц. Такого рода совместные запорожско-донские набеги к Босфору характерны для 1610—1630-х гг. В первой половине XVII в. мы насчитываем, по имеющимся источникам, как минимум восемь подобных набегов с разным числом участников, начиная от 300 человек, но чаще всего свыше 1 тыс. и до 7—8 тыс. казаков. В некотором большинстве совместных походов численно преобладали запорожцы, и это вполне согласуется с приведенными данными. Что касается руководителей таких экспедиций, то не всегда известны их имена, но, основываясь на имеющихся сведениях, можно предполагать, что большинство совместных походов к Босфору возглавляли запорожские атаманы[517].
В 1629—1646 гг. заметен определенный спад в Босфорской войне: набеги казаков затрагивают Прибосфорский район, а не побережье самого пролива, и являются менее масштабными, чем предыдущие. В первой половине 1630-х гг. источники вообще не фиксируют казачьих походов в сторону Босфора, а далее сообщают о них редко; в 1647—1650 гг. такие походы временно прекращаются. Даже допуская, что ряд экспедиций остается нам неизвестен, нельзя не видеть, что в обозначенное время война пошла «на убыль».
Каковы же причины снижения интенсивности военно-морских действий казаков в районе Босфора? О возможном влиянии их неудачи в Карахарманском сражении и сооружения двух новых крепостей на севере пролива мы уже говорили. Само продолжение и в последующем даже активизация Босфорской войны, однако, свидетельствуют о том, что воздействие названных обстоятельств вряд ли стоит преувеличивать. Главное заключалось отнюдь не в этом, а в очень значительных событиях, происходивших на Украине и Дону и весьма затронувших одну из сторон войны — казачество.
Социальные и национальные катаклизмы на Украине — антипольские восстания 1630—1631, 1635 и 1637—1638 гг. под руководством запорожских гетманов Тараса Федоровича (Трясила), И. Сулимы, Павла Бута (Павлюка) и Якова Острянина (Остряницы) и с массовым участием запорожцев, затем начавшаяся в 1648 г. и продолжавшаяся до 1654 г. освободительная война против Речи Посполитой, возглавленная гетманом Б. Хмельницким и украинской казацкой старшиной, — привели Войско Запорожское к резкому ослаблению, а с 1648 г. и к прекращению активности на Черном море вообще и у Босфора в частности.
Мы не можем отчасти согласиться с мнением Ю.М. Ефремова, согласно которому «восстание Богдана Хмельницкого и наступившие события в Украине заставляют запорожских казаков постепенно отказываться от ведущей роли в организации и проведении морских походов», вследствие чего инициатива в них переходит к донским казакам. О какой постепенности может идти речь применительно к войне, потребовавшей от украинского казачества всех его сил и средств?
В связи с этими событиями тяжесть босфорских операций ложится «на плечи» Войска Донского, которое со времени освободительной войны становится по сути единственным противником Османской империи на Черном море. Поскольку запорожцы не возобновили походы к Босфору и после 1654 г., заканчивать Босфорскую войну также пришлось одному Войску Донскому.
Оно же не только обладало меньшими ресурсами, чем Войско Запорожское, но и к тому же с конца 1630-х гг. было сосредоточено на борьбе с Азовом, которая, как тогда казалось, подходила к успешному финалу. Азовская эпопея 1637—1642 гг., принесшая донцам европейскую славу, однако «привязавшая» их к этой крепости, значительно обескровившая и приведшая к ослаблению Войска и его отступлению от Азовского моря по оставлении Азова, самым непосредственным и негативным образом сказалась на ведении Босфорской войны.
Отдельные историки связывают прекращение военно-морских действий запорожцев и, следовательно, их выход из названной войны с документом, который требуется рассмотреть особо.
В 1822 г. в «Собрании государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел» был опубликован по списку (копии) «Договор, заключенный турецким султаном с Войском Запорожским и народом руским, касательно торговли на Черном море».
Согласно О.И. Прицаку, документ сохранился в польской копии, которую сумела изготовить для себя дипломатия Речи Посполитой и которая затем, видимо, попала в русские руки, но оригинал был написан по-турецки. Указания на это исследователь усматривает в самом тексте договора: в одной из его статей упоминается «право сие, на турецком языке писанное», а Средиземное море дважды «на турецкий манер» названо Белым[518].
На наш взгляд, приведенные основания «турецкоязычности» документа неубедительны, поскольку, во-первых, договор говорит о предоставлении султанским наместником всем желающим украинцам права на свободное плавание в турецких водах и торговых привилегий в османской земле, и это «право», естественно, должно было излагаться на турецком языке, а во-вторых, Белое море — это не только турецкое, но и казачье название Средиземного моря.
Публикаторы датировали договор «около 1649 года», и эта датировка далее встречается у ряда авторов. Многие твердо указывают 1649 г. По мнению В.А. Голобуцкого, соглашение было достигнуто в результате переговоров с посланником Турции Осман-агой, прибывшим к Б. Хмельницкому в феврале 1649 г. У Ю.П. Тушина встречаем и дату «около 1649 г.», и точное указание на 1649 г.
В литературе наблюдаются и отклонения от датировки 1649 г. в обе стороны. Например, Л. Львов датирует договор 1650 г., а И.П. Крипьякевич — «очевидно», началом 1650-х гг. или даже, возможно, второй половиной XVII в., хотя последняя датировка непонятна: после 1654 г. Украина, вошедшая в состав России, не могла заключать самостоятельные договоры с Турцией[519].
515
Интересно, что Эвлия Челеби, описывая путешествие по Дону 1667 г., называл донских казаков «запорожцами». Не он один из тогдашних сторонних наблюдателей путал донцов и запорожцев.
516
Из донских казаков в значительной степени состояла личная охрана Б. Хмельницкого в период освободительной войны, и это несмотря на сложные тогда украинско-донские отношения. В хрониках XVII—XVIII вв. описан подвиг «нового Геркулеса» этой войны, безымянного казака, геройски сражавшегося до последнего вздоха в лодке на озере у Берестечка и с презрением отвергнувшего королевское помилование, — согласно Иоганну-Георгу Шледеру, он был «москвитином».
517
Попутно укажем здесь на довольно странный вывод В.А. Брехуненко, проистекающий из преобладания запорожцев и учитывающий, как говорит автор, «сопоставление качественных характеристик морских вылазок, осуществляемых совместно и однолично донскими казаками». Согласно историку, в первой половине XVII в. «именно участие запорожцев в предпринимавшихся с территории Дона походах на Турцию и Крым обеспечивало этим походам мощь и разрушительную силу». Понятно, что чем больше участников похода, особенно опытных, тем значительнее сила их ударов. Но можно подумать, что донские удары без заметного участия запорожцев были вялыми и неэффективными. Добавим, что сопоставления именно качественных, а не количественных характеристик донских и совместных, донских и запорожских, походов и их результатов никто из историков, в том числе и В.А. Брехуненко, еще не проводил.
518
«Было бы интересно, — пишет автор, — если бы в турецких архивах можно было установить турецкий оригинал этого документа».