По итальянским источникам, умалчивающим разделение флотилий, казаки после Трабзона пересекли Черное море и объявились в Крыму. «Капитан» Иван утверждал, что они «военной хитростью взяли Кафу и разграбили ее».
Подробный рассказ об этом имеется у Р. Леваковича. Согласно ему, Яхья будто бы «тщательно допросил четырех кафинских купцов-греков, обещав им большое вознаграждение, если они ему скажут правду, как можно легче всего ограбить Кафу, и, с другой стороны, пригрозил им самой жестокой смертью, если они его обманут. Узнав от них то, что хотел… взял 100 лодок и, отдав войску приказ следовать за ним, отправился ночью[351], высалился там, где ему сказали греки, и поскольку и они присутствовали, они сказали, где штурмовать город — с той стороны, где слабее всего; он был ранен в правую ногу первым же выстрелом из мушкета, который ударил из города. Возбужденный ранением, он приказал генералу идти вперед, и так без особых трудностей они вошли и взяли город Кафу; казаки учинили избиение и резню как возмездие за ранение султана и опустошили город так же, как и Трапезунд».
По прибытии остального войска Яхья «дал ему освежиться и в присутствии всех одарил богатыми подарками тех греков, которые ему открыли способ, как ограбить Кафу».
Несмотря на сообщение Ивана и обстоятельное повествование Р. Леваковича, а также известия о взятии и разграблении Яхьей этого города, которые содержатся в итальянском документе XVII в. и письме Л. Фаброни, возникают большие сомнения в достоверности приведенной информации. Впрочем, Кафа фигурирует и у М. Бодье и Ф. де Сези, но совершенно по-иному.
Согласно первому, крымский хан в разговоре с турецким представителем заявил, что мало ценит дружбу османов, и «результат последовал немного времени спустя», так как казаки ограбили Трабзон и затем «ушли с богатой добычей к татарину в Кафу». В депеше Ф. де Сези королю от 5 июня (26 мая) со ссылкой на капитана галеры, вернувшейся из Кафы, также сообщается о мирном прибытии казаков в этот порт после разгрома Трабзона. «Хорошая встреча, которую им сделал король Татарии (хан. — В.К.) в Кафе, куда они никогда не входили, — замечал посол, — убедили этих людей (турок, посылавшихся в Крым. — В.К.) в том, что татары и казаки едины: обстоятельство, правда о котором откроется в скором времени».
Удивляет дата депеши Ф. де Сези: если казачьи флотилии разошлись 25 мая, то уже на следующий день люди, вернувшиеся в Стамбул из Кафы, рассказали о приходе туда казаков. Получается, что часть казачьих судов ушла из-под Трабзона раньше 25 мая? Похоже, именно на это намекает упоминание Р. Леваковичем передового отряда, отправившегося к Кафе, и остального войска, подошедшего туда позже. Не совсем ясно, кроме того, каким образом власти Крыма могли «хорошо» встречать казаков в городе, не принадлежавшем ханству, разве что Стамбул на время полностью терял контроль над Кафой.
Английские же посольские материалы говорят о заходе казаков вовсе не в Кафу, а в Гёзлев, и это выглядит вполне логичным. Согласно «Известиям о турецких делах» от 12 июня, казаки после нападения на Трабзон «удалились и вошли в порт Гёзлев, принадлежащий татарам, что увеличивает опасение, что они объединятся». Уже после возвращения из Крыма упоминавшейся галеры в Стамбуле получили сообщение, что «татары и казаки строят некоторые планы относительно Кафы, важнейшего места и порта Эвксина»[352].
До обнаружения новых источников остается полагать, что изложенные события и слухи вокруг них трансформировались с известными искажениями в сообщениях Ивана, Р. Леваковича и других современников о захвате казаками Кафы.
Те же самые сообщения утверждают, что от нее казачья флотилия снова вернулась к анатолийским берегам. По Р. Леваковичу, она сначала зачем-то заходила в Азовское море («Меотидское болото»), а затем, «огибая Малую Азию», направилась к Синопу, «городу древнему, известному и, как пишут, построенному Милезием, на полуострове недалеко от пролива, с обеих сторон которого находятся весьма замечательные порты, пригодные для какого угодно войска».
Синоп «без особого труда» попал в руки казаков. Как говорит Р. Левакович, Яхья «тут задержался несколько дней, сжег 11 талионов, которые там строятся, и 14 галер, которые также делаются там из-за удобства доставки различных сортов древесины, необходимой для изготовления кораблей». Цифры и типы сожженных судов францисканец взял из рассказа Ивана. О захвате и ограблении Синопа Яхьей сообщают также итальянский документ XVII в., письма Л. Фаброни 1646 г. и Д. Дзаббареллы 1657 г., причем в предпоследнем источнике упомянуто сожжение казаками синопского арсенала, а последний документ относит захват города к 1627 г.
Вместе с тем, как и в случае с Кафой, есть сомнения в реальности взятия Синопа в рассматриваемой экспедиции. По крайней мере, Т. Роу и Ф. де Сези молчат об этом предприятии. Пока известно, что осенью 1625 г. запорожские чайки (утверждают, что их было 300) и 27 донских стругов совершили набег на Трабзон, Самсун и Синоп[353] и что этот поход не имеет отношения к рассматриваемому. Он, однако, мог повлиять на рассказы о приключениях Яхьи. Впрочем, в конце концов нельзя полностью исключить и двукратное нападение казаков на один и тот же пункт в течение одной кампании, так что и здесь для устранения сомнений требуются новые источники.
Далее Р. Левакович пишет: «Находясь в том же порту (в Синопе. — В.К.), 16 августа, в день, который был очень благоприятным для султана (Яхьи. — В.К.), все войско вышло на берег, чтобы слушать службу в церкви, поскольку это был праздник Преображения, и султан с обычной охраной, которая была бдительна, дал возможность воинам поразвлечься в этот день и повеселиться». Мы наблюдаем здесь резкое несоответствие последующим датам, приводимым тем же францисканцем: 8 августа флотилия выступила из Синопа, а затем 6 августа состоялось морское сражение. Получается сбой сразу целого ряда датировок, причем в одну «обратную» сторону.
В. Катуальди после даты 8 августа ставит знак вопроса, а относительно даты 16 августа делает следующее замечание: «Автор считает… что это описка, поскольку эта дата не вяжется с двумя другими, которые упоминаются немного дальше; он (автор. — В.К.) думает, следовательно, что вместо 16 августа надо читать 16 июля»[354]. Предложенное объяснение, однако, невозможно принять по той простой причине, что православные отмечают день Преображения именно 16 (6) августа, и Р. Левакович, придерживаясь григорианского календаря, датировал этот праздничный день совершенно верно. Но и дата морского сражения 6 августа (27 июля) в принципе, как это будет показано ниже, вполне может соответствовать реалиям. Таким образом, еще раз складывается впечатление о выдуманности обстоятельств, связанных с захватом Синопа.
Это впечатление еще усиливается, когда Р. Левакович подробнейшим образом начинает рассказывать о том, что якобы последовало дальше. После праздничного обеда некоторые «самые осторожные» казачьи полковники, «будучи навеселе», завели с Яхьей разговор о дальнейшем ходе экспедиции, «потому что приближалось время отправиться на Константинополь». Они заверили «царевича» в своей верности, преданности, любви и желании следовать за ним, но предупредили, что в их многочисленном войске существует «великое различие настроений».
«Мы, — сказали они, — хорошо знаем, что хотя большая часть казаков, которые находятся здесь, имеет желание пролить кровь за православную веру и служа в[ашему] в[ысочеству], все же имеются еще и такие, которые больше думают о своих собственных интересах, чем о служении и усердии к христианской вере. Значит, чтобы не появилось никаких неприятностей и особенно когда будем штурмовать Константинополь, чтобы в то же самое время злонамеренные не стали грабить предместья и, захватив добычу, не убежали, уложив ее в лодки и бросив дело и отряд, пусть в[аше] в[ысочество] велит собрать всех казаков, указав, в который час, а мы их предупредим, и попросит, чтобы сразу как только мы достигнем Босфора Фракийского и сойдем на берег, где вам понравится, они сожгли бы все лодки, чтобы кто-нибудь не подумал покинуть предпринятое дело».
352
С. Рудницкий, отталкиваясь от замечания И.В. Цинкайзена об ожидавшемся намерении казаков ударить по Кафе, «догадывается», что поход 1625 г. «совершен в согласии с Шагин Гераем (Шахин-Гиреем. — В.К.), а может быть, и в его интересах, чтобы занять турецкий флот. Может, это была диверсия к выгоде Шатана, которая и достигла своей цели — в этом году ничего не предпринято с турецкой стороны против Шагин Герая». См. замечание И.В. Цинкайзена: 632, ч. 4, с. 496. Конечно, речь должна идти не о походе казаков только в интересах Крыма, а, возможно, о сочетании интересов. Еще скажем, что у некоторых авторов заметна тенденция к преувеличению влияния Шахин-Гирея на крупные решения Запорожской Сечи. Б. Барановский, например, ошибочно полагает, что и казачья морская экспедиция 1624 г., возможно, «была организована предусмотрительным калгой, который таким способом хотел обезопасить себя перед турками».
353
В.А. Брехуненко ошибочно разделяет осенний поход на две экспедиции и одну из них относит к весне.
354
В русском переводе части текста В. Катуальди уже без оговорок сказано: «16-го июля 1625 года, в день Преображения, казаки сошли на берег для слушания обедни…».