Согласно хронике Мустафы Наймы, «когда другие корабли полагали, что адмиральский уже тонет, опустошенный казаками, почти сверхчеловеческое мужество доблестной его команды одержало тогда превосходнейшую победу, ибо как только освободили палубу от приступа проклятых, выстрел, данный с одного и с другого борта, отправил множество чаек в морскую пучину». Иными словами, янычарам и морякам капуданы крайним напряжением сил все-таки удалось отбить абордаж, а вслед за тем турецкие пушкари произвели по удачному выстрелу из бортовых орудий.
Й. фон Хаммер, ссылаясь на разные источники и ничего не говоря о действии упомянутых орудий, утверждает, что это «пушки кормы потопили подступавшие с обоих бортов суда»[401]. Так или иначе, корабельные орудия помешали продолжению абордажа, который мог возобновиться с новой силой. И.В. Цинкайзен полагает, что адмиральский корабль, «вероятно, был бы потерян, если бы не был спасен применением своей тяжелой артиллерии».
Р. Левакович и на его основе В. Катуальди рисуют эти драматические события иначе. «Турецкая реала, — уверяет францисканец, — шла прямо, чтобы захватить лодку, в которой находился султан (Яхья. — В.К.), и до того потопила две казачьи лодки, и, проходя над второй, повредила свой руль таким образом, что ею нельзя было управлять и преследовать султана. Когда казаки увидели это, они напали на нее, и если бы не подоспел ей на помощь отряд галер, то ей бы пришлось плохо, поскольку казаки уже начали взбираться на нее. Началась рукопашная и продолжалась несколько часов; султан находился все время впереди, чтобы могли его видеть…»
В. Катуальди пишет, что неизвестно, почему адмиральское судно направилось на лодку Яхьи: «потому ли, что узнало в ней ту, которая вела отряд, или случайно», — и продолжает: «Еще немного, и оно было бы захвачено казаками, которые, узнав его по трем фонарям, окружили со всех сторон и полезли на него с саблями и дубинами. Они уже были на палубе у средней мачты, и гребцы… побросали уже весла, как выстрелами из кормовых орудий были потоплены ладьи, находившиеся с одной стороны судна, с другой — к нему подошли на помощь другие две галеры, открывшие по ладьям сильный артиллерийский огонь. Казаки, однако, были отброшены лишь после больших усилий…»
Как видим, у Р. Леваковича также были сведения о повреждении руля капуданы, но причина поломки приведена другая. Освещение же событий в целом повернуто «с прицелом» на Яхью. Кстати сказать, претендент во время схватки едва ли мог находиться впереди с той целью, чтобы его могли видеть: у него не было казачьего опыта абордажного боя, а сам этот бой существенно отличался от битвы в поле с полководцем впереди войска.
В. Катуальди заметил некоторую конкретную нелепость, относящуюся к «поворачиванию» событий в сторону Яхьи, и попытался исправить положение объяснением курса капуданы. Почти вся остальная информация итальянского автора основана на труде Й. фон Хаммера. Похоже, и две галеры, подошедшие на выручку к капудане, появились потому, что тюрколог при описании сражения кроме капуданы упоминает еще две галеры, не говоря, однако, об их помощи флагману.
Казаки яростно атаковали и патрону — корабль второго адмирала турецкого флота[402], несший на грот-мачте флаг с изображением серебряных пушек и, как и капудана, вооруженный сильнее рядовой галеры[403]. Должность терсане кетхудасы тогда занимал Мемибег. «Галера кетхуды адмиралтейства, — сообщает Муста-фа Найма, — находилась в неменьшей опасности и с равным же мужеством одолела своих налетчиков».
Й. фон Хаммер тоже говорит, что галера Мемибега «была близка к взятию», и, кроме того, добавляет, что «и галера Пияле выдержала очень жаркий бой». Тюрколог не указывает должность Пияле, а А.Л. Бертье-Делагард по упоминанию в сражении реалы полагает, что он был третьим адмиралом османского флота, т.е. терсане агасы. Не можем в точности сказать, так ли это, учитывая, что обычно терсане агасы оставался «наместником» капудан-паши во время его отсутствия в Стамбуле. Турецкая риала, галера третьего адмирала, несла на грот-мачте флаг с изображением трех серебряных пушек в красном поле[404].
Казаки абордировали и прочие суда эскадры, и Найма отмечает, что «много других кораблей уже становилось добычей разгоряченного иноверства».
Турецкую эскадру, находившуюся на краю гибели, спасло резкое изменение погоды. Согласно депешам английского посла от 30 июля, 11—12 августа и 24 сентября, в ходе сражения, проходившего сначала в тумане, «появилось солнце, так что галеры могли применить свои большие ядра, и поднялся ветер», который был сильным. В письме Ф. де Сези от 5 октября (25 сентября) также говорилось, что когда казаки «были уже на реале», поднялся «в высшей степени свежий северный ветер». Собственно говоря, начинался шторм, и Э. Дортелли прямо указывал на «поднявшуюся сильную бурю»[405].
По Т. Роу и Ф. де Сези, ветер оказался «слишком сильным для фрегатов» казаков: «дурная погода затопляла их лодки»[406]; турецкие же галеры, как сообщает Э. Дортелли, напротив, «могли двинуться против неприятеля на всех парусах». У Мустафы Наймы читаем, что «уже мусульмане, видя неминуемую гибель, падали на лицо, прося о помощи Бога, когда ужасная тишина… с приближением сильного ветра счастливо развеялась. Наполняются паруса, жизнь и надежда возвращаются в сердца отчаявшихся воинов…»[407]
Сильный ветер и начавшееся волнение, с одной стороны, не только чрезвычайно затруднили действия казаков, но и стали угрожать серьезной опасностью их судам, а с другой — оказали огромную помощь галерам, которые теперь могли свободно двигаться и маневрировать. Произошел решительный перелом в ходе сражения.
Источники единодушны в оценке той роли, которую сыграла перемена погоды. Участник сражения Иван говорил, что «если бы не судьба и море не разбросало бы казачьи лодки, то туркам бы не уйти». Э. Дортелли, имевший информацию от противоположной стороны, замечал: «По словам всех очевидцев, если бы в день битвы была тихая погода, то ни одна галера не вернулась бы обратно…»
В «известии» от 11 августа, приложенном к письму Т. Роу Э. Конвею от 12 августа, говорилось, что «если бы не поднялся ветер, то под угрозой оказался бы весь его (капудан-паши. — В.К.) флот». Английский посол повторил и даже усилил свое замечание в письме Э. Конвею от 24 сентября: «…несомненно, что если бы не поднялся ветер… то весь флот оказался бы в опасности быть отбуксированным к северу». Аналогичного мнения придерживался и Ф. де Сези, в письме которого на имя де ла Вий-о-Клера от 5 октября (25 сентября) читаем, что «если бы не поднялся к счастью для паши… ветер, то казаки разбили бы наголову его армию (имеется в виду флот. — В.К.)». Наконец, в письме Л. Фаброни 1646 г. сказано, что «из-за бури, плохой погоды» казачьи суда «были рассеяны и не смогли завершить сражение».
Так же считают и тюркологи Й. фон Хаммер и И.В. Цинкайзен, работавшие с османскими источниками. У первого находим предположение, что «победа, вероятно, осталась бы за казаками, если бы не помощь ветра, который поднялся во время сражения, надул паруса галер, и последние отбили абордаж». Второй пишет о сильном турецком отпоре: казаки, ворвавшиеся на корабль капудан-паши, «сражались там как львы, человек против человека, часто до последнего из них находили смерть или из-за перевеса сил врага отбрасывались в лодки», — однако полагает, что «судьбу дня к счастью османов решили» успешное применение ими тяжелой артиллерии и «противный ветер, который чрезвычайно затруднил казакам бой».
Что ветер был именно противным для казачьих судов[408], И.В. Цинкайзен, видимо, выводит из указания Ф. де Сези о направлении ветра с севера: турецкая эскадра шла на юг, а казачья флотилия — на север. Но поскольку, по Т. Роу, галеры при встрече с противником сильно смешались с его судами, а погода изменилась в разгар сражения, вряд ли направление ветра сыграло какую-то особую роль.
401
«От капитаны, — считает А.Л. Бертье-Делагард, — Козаков удалось отразить с большим трудом, действуя кормовыми орудиями, выстрелы которых топили челны, а в особенности очищая палубу своей же галеры, не различая гребцов-невольников от Козаков». Источники в данном случае не говорят о пушечной стрельбе по палубе, хотя в принципе она была возможна. На корме галеры могли устанавливать два «органа» (по несколько мелких орудий на двух станках) для стрельбы вдоль корабля.
402
А.Л. Бертье-Делагард напрасно сомневается, что глава адмиралтейства мог находиться в море. Ю. (О.И.) Сенковский называет кетхуду «смотрителем, наместником» адмиралтейства. Отсюда у П.А. Кулиша и М.С. Грушевского появился «адмиральский наместник», что не совсем точно.
405
Н.П. Дашкевич неверно понял в итальянском тексте значение слова «fortuna» (буря, шторм, откуда и казачья «хуртина»), посчитав его за «счастье», и передал фразу доминиканца так: «если бы посчастливилось» (казакам), — вместо того, чтобы написать: «если бы не сильная буря». Ршибку заметил А.Л. Бертье-Делагард.
406
А.В. Висковатов последнюю фразу перевел следующим образом: «но погода помешала им (казакам. — В.К.) — волны стали заливать лодки».
407
«Падали на лицо» — переводим дословно. М.С. Грушевский дает перевод: «падали на землю, моля помощи у Бога». У Н.И. Костомарова также сказано, что «мусульмане падали в отчаянии на землю и взывали раздирающими криками к Аллаху о помощи свыше». Но о какой земле можно говорить, когда речь идет о людях на кораблях? Вместо нашего «возвращаются в сердца» в тексте дословно сказано «в груди».
Фразу об окончании штиля М.С. Грушевский переводит следующим образом: «как вдруг эту страшную тишину… счастливо развеял налетевший шквал». Не можем согласиться с таким переводом, поскольку шквал — это внезапное, резкое, но непродолжительное усиление ветра, а источники вовсе не говорят о его кратковременности в рассматриваемом случае.
408
М.А. Алекберли практически дословно повторяет замечания И.В. Цинкайзена, но ветер обозначает как «неблагоприятный».