С этим Термосёсов выпустил руку хозяйки и решительно пошел к кабинету, где спал или не спал судья Борноволоков.
VIII
Борноволоков не спал еще, когда к нему возвратился счастливый Термосёсов.
Судья, одетый в белый коломянковый пиджак, лежал на приготовленной ему постели и, закрыв ноги легким весенним пледом, дремал или мечтал с опущенными веками.
Термосёсов как только взошел, пожелал удостовериться: спит судья или притворяется спящим? Термосёсов тихо подошел к кровати судьи, тихо нагнулся к его лицу и назвал его негромко по имени. – Судья откликнулся.
– Вы спите? – спросил Термосёсов.
– Да, – отвечал одною и тою же неизменною нотою Борноволоков.
– Ну где ж там да? Откликаетесь и говорите, что спите. Стало быть, не спите?
– Да.
– То есть я вас разбудил, может быть?
– Да.
– Ну, вы извините.
Борноволоков только вздохнул. Термосёсов отошел к другому дивану, сбросил на него с себя свой сак и начал тоже умащиваться на покой.
– А я этим временем, пока вы здесь дремали, много кое-что обработал, – начал он укладываясь.
Судья опять уронил только да, с оттенком вопроса.
– Да так да, что я даже, могу сказать, – и кончил: veni, vidi, vici.[20]
Не открывая глаз и не рушась на своем месте, Борноволоков опять уронил то же самое да.
– Да. Осязал, огладил и дал лобызание.
– И что ж? – сказал, самую малость оживясь, Борноволоков.
– Городская золотуха и мозоли, – отвечал категорически Термосёсов.
– Это с одной стороны, – проговорил судья.
– Да; а с какой же с другой? “Золотуха и мозоли”, ведь этим все сказано. – Дура большая.
– Да?
– Комплектная дура, хоть на выставку, – проговорил Термосёсов и добавил, – но цалуется жестоко!
С этим Термосёсов скинул ногой сапоги и начал умащиваться на диване, ветхие пружины которого гнулись и бренчали под его блудным телом.
Судья по поводу термосёсовского замечания о свойстве данкиных поцелуев протянул то же самое бесстрастное да и, очевидно, намеревался уснуть.
Но Термосёсов разболтался.
– Я ее и поучил тоже, – сказал он судье.
– Да?
– Вместе и поучил и поухаживал.
– Что же?
– Ничего: мешай дело с бездельем, – лучше с ума не сойдешь. Я ее ухожу, – заключил, покрываясь своим пальто, Термосёсов.
– Да?
– Непременно.
– А Валка?
– Что ж такое Валка? Мы с нею кончили все.
– Да?
– Да, конечно.
– А как она сюда приедет?
– Зачем? Разве она вам говорила?
– Да.
– А ведь она же прачечную открыла. Пустое! Там и корыта, и бук, и всякая штука. Пустое, – она не приедет! И зачем?.. Я ей сказал: я свободен, ты свободна, мы свободны, вы свободны, они, они свободны. Про что нам еще толковать! А хоть если и приедет… – добавил, потянувшись, Термосёсов, – приедет и уедет… А здесь нам, кажется, врали, что спокойный город и дела мало будет, – дела будет очень довольно… Тут есть у них поп… Вот скотина-то по рассказам: самое ваше нелюбимое: вера, вера, народ и вера и на народ опирается и доносы, каналья, пишет… Э! Да вы, кажется, дормешки?
– Да.
– Ну, в таком случае я сам буду спать!
С этим Термосёсов поворотился лицом к стене, и через минуту и он, и его начальник оба заснули.
Данке не шел на ум отдых. Она в это время стояла в гостиной перед открытым окном и, глядя в светлую даль, цаловала веющий ей в лицо ласковый воздух.
Так прошло несколько минут, и глаза молодой женщины беспричинно, по-видимому, замигали и наполнились нервными, истерическими слезами. Она вся еще дрожала от поцалуев Термосёсова и, нетерпеливо поднеся к губам руку, которую тот так долго держал на своем сердце, поцаловала ее сама и вздрогнула.
С улицы ее кто-то назвал по имени.
Бизюкина проворно отняла от губ свою ладонь и, сердито взглянув в окно на нежданного свидетеля ее восторгов, увидала учителя Омнепотенского.
Бюзикина бросила ему презрительный взгляд и спросила:
– Чего вы?
– Приехали? – отвечал ей вопросом запыхавшийся на ходу Омнепотенский.
– Ну, а что такое вам, что приехали или не приехали? Ну приехали.
– Ничего, я только услыхал, что приехали, и побежал, как кончил третий урок. Что, они спят теперь?
Данка сухо промолчала.
– А они уже видели мои кости? – добивался учитель.
Данка опять промолчала.
– Вы, верно, их и не показали? – спросил Омнепотенский.
– Видели, видели, – оторвала с гримаскою Данка.