Хозяин ресторанчика принес им вина, светло-золотистого, прохладного. У них было всего по четыре устрицы, и когда те были съедены, они переключились на cecinella.[49] После мягких бесформенных устриц тут было все наоборот: твердые, ломкие скелетики, вкус у которых сосредотачивался в корочке — хрустящий привкус чеснока и чили полностью растворялся во рту. Морские ежи — было опять-таки нечто иное; соленые и жирные, они имели экзотический вкус. Трудно было поверить, что он думал когда-то, будто морские ежи — средство от воздержания. После им подали не заказанное ими блюдо крохотных осьминогов, тушеных с томатами в вине, смешанном с густой, темной защитной жидкостью кальмаров.
На десерт хозяин подал им два персика. Со сморщенной кожей и местами даже побитые, зато мякоть, когда Джеймс разрезал ее ножом, оказалась неповрежденной, изумительно спелой и удивительно темной, почти черной. Джеймс уж приготовился положить ломтик себе в рот, но Ливия его остановила:
— Не так! Вот как у нас едят персики.
И опустила кусок персика в свое вино, потом поднесла стакан к его губам. Джеймс принял стакан, глотая одновременно с вином и персик. Изумительный, чувственный каскад ощущений: сладкое вино и сладкий персик перекатывались во рту, пока, наконец, он не надавил зубом персик, высвободив его сахарный сок. И снова Джеймс испытал то же, что и с устрицей, — совершенно неведомое ощущение, и оно отозвалось в нем волнующе сексуально, совершенно необычно и неописуемо.
После обеда они продолжили свой путь вдоль побережья, дорога вилась вдоль чистых зеленых вод залива. Стало жарко, солнце вкупе с летящим воздухом жгло кожу.
— Хочу искупаться, — сказала Ливия. — Вон там, по-моему, лучше спуститься к морю, — махнула она рукой.
Джеймс сошел на указанную ею тропинку, сбегавшую через лимонную рощу к каменистому берегу. Завидев их приближение, коза мотнула головой и легко припустила по камням прочь.
Джеймс выключил двигатель. Море перед ними было лиловое, как лавандовое поле, и такое чистое, что можно было разглядеть каждый камешек, каждую ракушку на дне. Если не считать пения цикад и легкого шуршания воды, нежно лижущей гальку, кругом стояла тишина. «Мэтчлесс» тихонько тикал и поскрипывал, остывая. На мгновение Джеймс испытал острое чувство вины за то, что он тут восторгается этой изумительной красотой, тогда как повсюду на континенте идет война.
— Можно раздеться вон там, — сказала Ливия указывая на скопление больших камней.
Камни находились футах в пятнадцати от воды.
— Идите первой, если хотите, — предложил он. — Я не смотрю.
Но он смотрел. Он не мог удержаться — он услышал шлепанье ее босых пяток, когда она побежала к воде, затем всплеск и визг, и выглянул как раз вовремя, успев разглядеть мелькнувшее полуобнаженное загорелое тело Ливии, которая в одних панталончиках кинулась головой вперед в воду.
Через мгновение она вынырнула, откидывая с глаз мокрые волосы.
— Ну, вы идете? — выкрикнула она.
— Минуту!
Джеймс за камнем, тяжело дыша, выбрался из своей униформы и припустил со всех ног прямо в благодатно леденящую воду.
После они лежали в тени лимонового дерева, глядя на игравшие в ветвях солнечные лучи.
— Отец ест лимоны прямо с дерева, — лениво проговорила Ливия. — Прямо с кожей.
— Разве они не горькие?
— Нет, если нагреются под солнцем. — Она потянулась, сорвала плод, показала: — Это хороший лимон. У нас говорят: чем толще кожа, тем слаще сок. — Решив попробовать, надкусила, кивнула: — Вкусно!
Протянула лимон к его губам. Джеймс удержал ее руку, надкусил лимон. Она оказалась права: лимон был сладкий, как и лимонад.
Она снова откусила сама, сморщилась:
— Косточка!
Выплюнула ее на ладонь. Улыбнулась Джеймсу, и в этот миг все его намерения сдерживаться пошли прахом. Он обхватил руками ее голову и с жадностью прижался губами к ее губам. Рот у нее был сладкий и горький, легкая солоноватость сливалась с резким запахом лимона. Он почувствовал твердые края ее зубов у себя на языке — как твердые семечки внутри плода, но она отстранилась, вскрикнув:
— Джемус!
— Иди ко мне… — выдохнул он.
И снова поцеловал ее. После краткого замешательства, почувствовал, как она развела губы, отвечая на его поцелуй.
И было много новых ощущений — ее язык, то скользкий и податливый, то твердый, заостренным кончиком пробивающийся сквозь его губы; покатая округлость ее неба; нежная упругость ее спины, и мускулы шеи, пульсирующие у него под пальцами.