К концу недели снег немного сошел, и Хизер познакомилась с управляющим и ковбоями, жившими в бараке, среди которых оказался и повар по прозвищу Куки[8].
Некоторые ковбои обитали в крохотных деревянных домиках, разбросанных по всему ранчо, и ежедневно объезжали местность, выполняя нелегкие и многообразные обязанности: развозили сено, перегоняли скот на вытаявшие из-под снега участки травы, разбивали лед в прорубях, искали отбившихся бычков, собирали больных, чинили ограды загонов и упряжь, кололи дрова — словом, перечислять можно было хоть целый день. Они, казалось, искренне радовались ее появлению и стремились помочь чем можно.
Особенно старался Расти[9], молодой верзила с шевелюрой морковного цвета, которому Слоан поручил охранять жену и дочь.
— Мы прямо-таки счастливы, что вы согласились приехать, мэм, — застенчиво признался он как-то в день стирки, таская ведра с водой на кухню. — Дженне нужна настоящая ма, а после ухода Марии за ней и присмотреть некому.
— Мария — это экономка?
— Да, мэм, мексиканка. Только у нее в семье полно детишек, о которых тоже нужно кому-то заботиться. Мы с ребятами и хотели бы Приглядеть за девчушкой, да только в этом деле никто не заменит женщину.
— Вы, кажется, любите Дженну.
— Да, мэм.
— Вы давно здесь работаете?
— Да лет десять. — Он поставил ведра на крыльцо и отвел упавшую на глаза оранжевую прядь. — Па Слоана привез меня из Техаса желторотым птенцом. Я был здесь, когда Слоана взнуздали, и когда Бен Маккорд умер, и Дженна родилась, а миз Лань убили…
Карие глаза на миг потемнели. Хизер терпеливо выжидала, надеясь, что Расти расскажет о трагедии, но он продолжал молчать. Не желая показаться чересчур любопытной и назойливой, она вежливо заметила:
— Дженна — имя необычное, верно?
— Вообще-то ее зовут Айенна. По-шайеннски это «вечный цветок» или что-то в таком роде. Так ее назвала мать. У самой миз Лани было такое имя, что язык сломаешь: Е-нааотце мехе-ватсоева. Никак не выговорить, — смущенно улыбнулся Расти — Но мы звали ее просто «миз Лань».
Все были приветливы и услужливы. Все Доброжелательны. Все, кроме Слоана. Он по-прежнему был замкнут и нелюдим, хотя сдержал обещание и нашел время поучить жену стрелять. К концу урока Хизер довольно ловко управлялась с винтовкой, хотя с пистолетом ей никак Не везло: отдача оказалась слишком сильной для ее тонких рук. Что уж говорить об охотничьем ружье — оно просто вышибало из нее дух! Однако Слоан настаивал, чтобы Хизер умела обращаться со всеми видами оружия, и она постаралась запомнить все домашние тайники, где хранились заряженные ружья и винтовки. Жестокая, продолжавшаяся десятилетиями война между «овечьими» и «коровьими» ранчеро закончилась всего полгода назад, а Слоан был не из тех, кто зря рискует.
Кроме того, она узнала много нового о жизни на ранчо. Куки показал ей, как доить коров и сбивать масло. В Сент-Луисе Хизер покупала масло и молоко у разносчиков, но на ранчо «Бар М» такой роскоши позволить себе не могли. Первая попытка сбить масло кончилась огромными волдырями на ладонях, но Хизер гордилась своими достижениями.
Но как бы она ни уставала, как бы ни отчаивалась, наутро еще с большим рвением приступала к повседневным обязанностям. Ей хотелось доказать Слоану, что он взял в жены настоящую женщину, а не бесполезное украшение гостиной. И хотя Хизер не слышала от Слоана ни слова благодарности за все усилия, все же иногда ей казалось, что он начинает питать к ней нечто вроде сдержанного уважения.
Возможно, так и было, но Хизер все равно чересчур часто ощущала, что ее придирчиво сравнивают с первой женой. Иногда она чувствовала на себе пристальный недобрый взгляд мужа, словно он оценивал ее и каждый раз выносил приговор в пользу другой.
Но между ней и Спящей Ланью — непреодолимая пропасть. В спальне Слоана висел дагерротип, где он стоял рядом с темнокожей индианкой. Волосы чернее ночи, лицо скорее можно назвать оригинальным, чем красивым, но излучаемые ею покой и безмятежность были почти ощутимы. И Слоан выглядел счастливым и спокойным, только лукавые искорки в глазах выдавали некоторую склонность к авантюрам и Приключениям. Должно быть тогда он вовсе не был тем суровым и нелюдимом, каким стал теперь.
Она часами смотрела на портрет, пытаясь понять, чем эта женщина завоевала сердце Слоана. Он почитал первую жену как святую, и она, Хизер, в его глазах, очевидно, никогда не сумеет приблизиться к этому идеалу.
Только играя с дочерью, он позволял себе на миг забыться. Именно в такие моменты его лицо освещалось прежней ослепительной улыбкой, и Хизер неизменно ощущала беспощадный укол зависти. Почему Слоан никогда не посмотрит на нее так, словно она — свет его очей, солнце, вокруг которого вращается вся его жизнь?
Но он, казалось, все больше отдалялся от нее, а однажды просто перепугал до смерти. Как-то поздним вечером, к концу первой недели пребывания в Колорадо, она нашла в углу шкафа расшитую бусинками куртку из оленьей шкуры, покрытую темными, похожими на кровь пятнами. Хизер попыталась отстирать ее в кухонной раковине, пользуясь рецептом чистящего средства, данным Уинни, когда в кухне неожиданно появился Слоан. Она не слышала его шагов и едва не умерла от страха, когда за спиной прогремел взбешенный голос: