Нушич ведет борьбу с равнодушием к памяти прошлого. Он возмущается, что все еще не найдено место, где сожжен патрон Сербии святой Савва, что могилы Воислава Илича и других поэтов в небрежении.
— Государство равнодушно к нашей культуре… Нам остается основать культурную лигу и поставить ее над политическими партиями, чтобы разбудить всех и вызвать культурную революцию.
В эти годы умирали один за другим его друзья — Янко, Стеван Сремац, Глишич…
Бранислав Нушич считает своим долгом бороться за те идеи, которые они как бы завещали ему. Он наезжает в Загреб, где во время премьеры «Князя Семберийского» студенты устроили патриотическую манифестацию. Нушич вообще много ездит.
В качестве председателя сербского Союза журналистов он в 1907 году посетил Цетинье — в то время столицу Черногории.
Черногория — это природная крепость, нагромождение скал, прорезаемых узкими ущельями. Только оказавшись в этой стране, начинаешь понимать, почему черногорцы были единственным народом на Балканах, не покоренным турками. Каждое ущелье — Фермопилы, каждый черногорец — член рыцарского ордена.
Черногория издавна дружила с Россией. Во времена Петра I черногорские племена впервые объединились в государство, перебили всех вождей, перешедших в турецкую веру. Первый владыка черногорцев, митрополит Данила Негош поехал в Петербург и завязал дружбу с царем Петром. С тех пор маленькая Черногория всегда чувствовала поддержку великого государства. В Черногорию плыли русские корабли с хлебом и оружием, в Москве и Петербурге учились молодые черногорцы.
И по нынешний день слово «русский» произносится горцами с особой интонацией. В самой популярной черногорской песне времен последней войны поется: «Нас и русских двести миллионов».
Любовь к русским была так велика, что, когда в 1766 году в Черногории появился самозванец Степан Малый, выдававший себя за русского императора Петра III, его избрали правителем. И хотя русское правительство не признавало его, он пробыл у власти восемь лет. Впрочем, авантюрист оказался мудрым правителем и оставил о себе добрую память.
Черногорцы — воины и поэты — в течение двух сотен лет управлялись династией Негошей, православных владык. Один из них, красавец, двухметровый гигант Петр II Негош, известен во всем мире как автор замечательной поэмы «Горный венец». По традиции, в 1833 году он посетил Петербург, где был посвящен в сан митрополита. Именно в Петербурге Негош понял, «до какой степени храбрость черногорского народа превосходит его образование…».
Вернувшись из России, владыка завел школы и типографию, в которой первым типографом был русский. Поэт и владыка показал себя еще и храбрым воином. За время его правления турки двадцать четыре раза нападали на Черногорию и всякий раз изгонялись горцами. Во время одного из нападений шрифт типографии был перелит в пули.
Петр Негош побывал в России и в 1837 году. Это была скорбная поездка. Черногорию постиг такой неурожай и голод, что возник проект переселения части ее жителей «только в Россию, и ни в какую другую землю». По пути в Петербург Петр Негош останавливался в Святогорском монастыре. Есть предположение, что он видел привезенный туда гроб с телом своего любимейшего поэта Александра Пушкина. Наверное, тогда было навеяно стихотворение «Тени Пушкина», в котором великий поэт южных славян говорит о «земном священном прахе певца великого народа». Негош получил помощь в России и деньгами и продовольствием. Черногорцы были спасены.
Для Нушича, как и для любого серба, Черногория была заповедным легендарным краем. По мере своих сил и возможностей он помог создать в Цетинье театр. Библиотека Цетинья хранит книги Нушича, подаренные последнему черногорскому князю Николе Негошу, впоследствии провозгласившему себя королем.
В начале века в Черногории побывал русский журналист Амфитеатров, и его первое впечатление от знакомства с князем и черногорцами, пожалуй, ничем не отличалось от впечатления самого Нушича.
«Когда князь Николай вышел навстречу мне из своего кабинета, мне показалось, что я живу не в XX веке, а когда-то давно-давно, до паровых машин, конституций, черных сюртуков, железных дорог, телефонов, рентгеновых лучей. Предо мною, в зашитом золотом и серебром черногорском костюме, стоял совершенно средневековый витязь богатырь. Князь Николай — величественный образец черногорской осанки. Старики в Черногории вообще внушительны и красивы: от них веет гетманщиною, Запорожьем, старою славянскою свободою. Глядя, как важно выступают по улицам Цетинья эти огромные старцы, с серебряными головами и сивыми усами по самые плечи, с бронзовыми лицами, опаленными порохом, изрубленными в давних боях, как величаво и живописно драпируются они в свои струки (род пледа) — так и хочется воскликнуть из „Тараса Бульбы“: „Эка пышная фигура!“»[19].