И снова наступила тишина, только повар сопел, как десяток кабанов, разрывающих картофельное поле. Он шагал широким, по-медвежьи косолапым шагом, и полы его расстегнутого пальто развевались словно крылья.
— Чтоб их все черти драли! Им что, живанской[2] у лесника мало? — прохрипел он. — С деньгой хотя бы?
Я не знал; правда, автомобили у них шикарные: «опель» и «мерседес».
— Подумаешь! У них каждый ободранец на колесах. Я говорю про деньги! Про валюту! Задаром я не дурак таскаться.
Я согласился. Конечно, дурак он, что ли, тащиться на край света, да еще в зимнем пальто!
— Если вам жарко, — сказал я, — давайте понесу ваше пальто.
— Еще чего! — удивился повар. — Разве я могу его теперь снять? Вспотевший человек раз-два и простудился.
Я спросил его, знает ли он в Брезне Риачеков.
— Как не знать! — засмеялся он. — Я сам Риачек! Самый знаменитый из всех брезнянских Риачеков.
— А дети у вас есть?
— Конечно. Двое ребят. Один скоро будет инженером!
Значит, не он. У Риачеков, где живет Лива, — дочка, она учится с Ливой в одном классе.
— А много в Брезне Риачеков?
— Хватает, — надулся от гордости повар, — да только многие уже отправились подкрепить Братиславу.
Мне больше не хотелось расспрашивать, но повара уже понесло, и он продолжал, загибая толстые пальцы:
— Один погиб на войне. Второй, Само, тот сидит. Марти начальником где-то на Горегрони, а брат его Палё, у того язык подвешен что надо, весь город в кулаке держит. Да мне-то что! Он мне двоюродный брат во втором колене.
Мы шли, а повар все вспоминал и вспоминал всех Риачеков, пока у него на обеих руках уже осталось только два незагнутых пальца. Вдруг он остановился, уставился на меня и спросил:
— А тебе-то что до Риачеков?
— Да ничего, — смутился я, — так просто.
— Как это ничего? — пристал ко мне повар. — Сначала выспрашиваешь, а потом ничего!
Я уже жалел, что завел этот разговор. Ясное дело, ему это показалось подозрительным.
Но разве я могу взять и прямо спросить, где живет Лива и видел ли он ее? Чтобы повар понес какую-нибудь ерунду вроде Юли? Или чтоб сказал в Брезне Ливе, что я про нее выспрашиваю?
А в общем-то, что бы случилось, если бы он ей и сказал? Наверняка Лива иногда скучает, вот и будет знать, что и мы здесь о ней не забываем. Домой она еще не приезжала. Заболеть ей так и не удалось, да и вообще почти все субботы и воскресенья шел дождь. Только сегодня погода кое-как установилась.
Мне пришла в голову ужасная мысль: а вдруг Лива могла приехать сегодня?
— У Риачеков живет Лива Смржова из Партизанской хаты, — выпалил вдруг я неожиданно, — потому я спрашивал!
— Ага, — улыбнулась жирная физиономия, не выдавая, что ее хозяин при этом думает. — Знаю, знаю. Из Партизанской хаты под Дюмбером. Тихая такая девчушка. Тихая, как эти горы.
Вот это удивил! Лива — и вдруг тихая!
По дороге нам попался небольшой голый холм. И тут ни с того ни с сего задул ледяной ветер, сорвал с повара шляпу, закрутил ее штопором и шмякнул о землю. Я едва успел поймать ее.
Я засмеялся. Вот и Лива такая же тихая, как эти горы.
За холмом начинался лес, теперь уже последний.
— Не знаешь, мы захватили с собой коренья? — спросил повар, когда мы вышли на прогалину. Это была уже Камзичка.
Не знаю. Буду я еще думать о каких-то кореньях.
— Главное, чтобы были соль, лук и сало, — рассуждал повар.
Как же! Главное, чтобы бутылки были. Знаю я этих охотников.
Я огляделся: где же олень? Тут не видать. Только охотники расселись на ступеньках желтой веранды, а один даже лежит, прикрыв лицо шляпой с дрожащей кисточкой. Увидев нас, они повскакали и с громкими криками кинулись помогать нам снимать рюкзаки.
— Пошли, принесем его, — сказал дядя Рыдзик охотникам.
Повар, надев фартук, заявил, что сам пойдет к оленю, вынет печенку, сердце и еще что-то там, не знаю. Я незаметно исчез в лесу. Мне велели нести таз для внутренностей. Как бы не так! «Наплевать мне на вас!» — сказал я про себя, так же как повар до этого говорил вслух.
Приволокли оленя. Это был он, наш старик. Глаза у него были открыты. Как будто бы он смотрел затуманенным взором. Большое и грустное сердце его было пробито двумя пулями.
Повар разгреб жар, вынес из дома стол и начал ловко рубить лук. Я подносил поленья, подкладывал в огонь, чтобы было побольше углей. Когда повар нарезал и сало, он взял большой нож и рассек сердце. Что-то заскрежетало. Повар обтер нож. Он был выщерблен, наткнулся на пулю. Две пули навылет, третья застряла в сердце нашего бродяги.