Колобок в парике тем временем пытался вытащить свою зубочистку. Я не обратил внимания, шпага у него или рапира, да это и неважно. Параллельно псих оглашал окрестности новыми визгами.
– Запорю! Да ты знаешь, против кого пошёл? Шкуру со всех спущу в сей же миг. Быдло! Холопы! Порол вас, свиней, и ещё больше пороть буду. Чтобы даже глаза поднять боялись, твари сиволапые. А девок ваших и далее буду портить, чтобы знали, кто в этом мире хозяин. Стадо должно бояться своего пастуха!
Щелчок, и моё сознание затопила какая-то жижа. Очнулся от крика Шафонского и скулежа помещика. Держу на болевом приёме колобка, который, стоя на коленях, уже порядком измазал свои короткие штанишки. Трое офицеров, попытавшихся вступиться за собрата-дворянина, оказались под прицелом пистолетов моих ближников. Сам я достал бебут и примериваюсь к горлу своей жертвы. Док же пытается успокоить ситуацию и взывает к моему благоразумию. Тут ещё и псих вставил свои пять копеек:
– Тебе это с рук не сойдёт! Дворянское ополчение соберу, до губернатора дойду. Но ты, холоп, поедешь на каторгу со спущенной кожей.
Он такой тупой или бессмертный? Вроде по одежде понятно, что мы не какие-нибудь халдеи, а казаки. Движение рукой – и новые крики боли. Бросаю идиота лицом в землю. Тот сразу попытался подняться. Бью его от души ладонью по хребту, а далее вминаю мерзкую харю сапогом в жижу.
– Если хоть слово вякнешь, я тебя прямо здесь как барана разделаю, – говорю максимально спокойно, хотя в душе беснуется просто ураган из ненависти и желания убивать.
Окрасившиеся в коричневый цвет кюлоты, вспомнил название, и специфический запах, начавший исходить от помещика, указали на то, что он отнёсся к моим словам весьма серьёзно.
– Как звать-величать тебя, бедолага? Служил? – обращаюсь к мужику, который никуда не убегал и с затаённой радостью смотрел на совершаемое возмездие.
– Отставной ефрейтор Муромского мушкетёрского полка, Онуфрий Бредихин. Ныне служу на подворье Анатолия Золотарёва, – бодро так отрапортовал мужичок и кивнул в сторону хозяина постоялого двора.
Я перевёл взгляд на Золотарёва, тот быстро опустил глаза и притворился ветошью. При его габаритах это выглядело забавно.
– Может, ещё и награды имеешь? – продолжаю расспрашивать отставника.
– Так точно. За занятие Берлина был пожалован генералом Тотлебеном[35] тремя рублями и двумя чарками хлебного вина, – оттарабанил Бредихин.
Забавные здесь награды за взятие Берлина. Но пора прекращать этот балаган.
– Вы что-то хотели сказать, Афанасий Филимонович? – вежливо, как на светском рауте, спрашиваю дока.
– Дмитрий, мне кажется, конфликт зашёл куда-то не туда. И надо его скорее заканчивать. Вот и господа офицеры вас неверно поняли. Думаю, нам надо всем успокоиться и спокойно обсудить происшедшее недоразумение.
– А я спокоен, как удав. И не считаю происходящее недоразумением. Но успокоиться нам нужно, тем более что господа офицеры здесь ни при чём. Сейчас я только отрежу уши с удом одной жабе, и сядем мирно побеседуем.
Колобок попытался брыкаться, но после хорошего пинка успокоился и просто сопел в навоз. Вид он имел самый жалкий, дерьмом от него несло капитально, но моих кровожадных намерений это не снижало. Да и братик разошёлся не на шутку, требуя наказать насильника.
– Господа, я тоже предлагаю всем успокоиться, – вступил в разговор молодцеватый офицер, с ухоженными усами пшеничного цвета. – Капитан Бердяев Николай Михайлович[36], к вашим услугам. И попросите ваших людей убрать пистоли. Мы, знаете ли, тоже люди военные и подобного отношения долго терпеть не будем.
Обращался капитан к доку, но судя по ироничному тону и бросаемым в мою сторону взглядам, слова адресовались мне, любимому. Киваю братьям с Пахомом, которые сразу убрали пистолеты. И когда только успели их достать. Мне хватает кинжала с засапожником, но эти милитаристы с пистолетами не расстаются.
36
Николай Михайлович Бердяев (1744–1823) – русский военный (генерал-поручик, 1796) и государственный (губернатор) деятель, прадед философа Н. А. Бердяева.