Офицер бросил чтение и осмотрел Родиона.
— Как вас зовут? — спросил он.
Родион хотел что-то сказать, но кашлянул, поперхнувшись, и застыл. Не отрываясь, в каком-то окоченении, он смотрел на стол.
Там, с краю, в розовой мути абажура, на помятой и выпачканной газете лежал ломоть пеклеванного хлеба и рядом с ним — пачка бумажных листков в восьмую долю, с вершок толщиной, перехваченная веревочкой, один раз — вдоль и дважды — поперек. Пачка была тоже загрязнена, и уголки листков загнулись веерком. Тут же, около листков, валялся сплющенный в лепешку хлебный довесочек: наверное, во время возни на него наступили.
Офицер долго ждал ответа. Потом он перевел глаза на жандарма, стоявшего у входа, и глазами же показал на Родионовы руки. Жандарм ловко развязал бечевку и отошел к двери.
— Как тебя звать? — спросил офицер потверже.
Родион молчал.
Офицер зевнул, поправил усики и сказал тихо:
— Обыщи, Петров.
Жандарм тронул Родиона за рукав, и они вышли.
Офицер придвинул к себе пачку листков, взял большие блестящие ножницы, разрезал веревочку и повертел ее между пальцев. Вероятно, она показалась ему непригодной, и он кинул ее в корзинку, под стол.
Вынув один листочек из середины пачки, он положил его перед собою, текстом наверх: тыльная сторона листка была чистой. Он начал читать, но скоро опять зевнул, поднялся, подошел к шкафу и отворил дверцу. Шкаф снизу доверху состоял из ящиков, закрытых проволочными решетками. Под каждым ящиком значились номерки и буквы.
Офицер покачивался перед ящиками, изучая номерки, и тихонечко насвистывал. Он был похож на повесу, со скуки разглядывающего за решетками морских свинок или кроличьи выводки.
Наконец он открыл одну проволочную заслоночку и вынул канцелярское дело в папке. Вернувшись к столу, он перелистал папку, нашел в ней такой же листочек, какой лежал на столе, и начал сличать их.
Рука его привычно потянулась к кнопке звонка под лампой.
Как будто выскочив из шкафа, в комнате появился жандарм и стал у косяка.
— Пащенко? — спросил офицер, не подымая глаз.
— Точно так.
— Опечатай, — сказал офицер, поведя рукою в сторону развязанной пачки листков.
Жандарм подошел, взял листки, постукал их ребром по столу, чтобы сровнять, распрямил уголки, посмотрел один листок на свет и качнул головой с таким видом, что, мол, понял все с одного взгляда.
Офицер посвистывал.
Жандарм хозяйственно оглядывался.
— Веревочку? — спросил офицер. — На! — сказал он, толкая корзинку под столом.
Жандарм нагнулся и заглянул под стол, но офицер, видно, слабо толкнул корзинку, до нее было далеко, и жандарму пришлось стать на четвереньки. В долгополой шинели, сборчато оттопырившейся у него сзади, неуклюже заползая под стол, Пащенко напоминал собою бабу.
Он вытащил корзину, достал веревочку, которую перед тем бросил офицер, примерил ее к листкам и, соблюдая уважительную осторожность, взял с офицерской чернильницы сургучную палочку.
Офицер насвистывал.
Пащенко снял со стеклянной спиртовки колпачок, подергал пальцами фитиль и чиркнул спичку. Завязав листки крест-накрест, он поднес сургуч к огню.
— Дозвольте сказать, ваше высокородие? — спросил он.
— Вали, — разрешил офицер.
— Очень красиво свистят ваше высокородие.
— А ты знаешь — что? — спросил офицер, все еще сличая листки.
— Точно так. «Марсельезу».
Офицер достал из ящика печать и, положив ее на стол, толкнул ладонью. Печать гулко покатилась к жандарму. Он поймал ее и принялся заливать горящим сургучом концы веревочки на пачке листков.
— Французскую «Марсельезу», Пащенко, французскую, — сказал офицер. — Это тебе не то, что наша[9]: а-а да о-о! — и все…
— Пеклеванный тоже прикажете опечатать? — спросил Пащенко, ложась на гриф печати животом.
Офицер подумал, взглянул на хлеб, на жандарма и опять зевнул.
— Пеклеванный — как хочешь.
Пащенко тоже подумал и сказал:
— Он грязный.
— Ну, пожалуй, опечатай, — решил офицер и, чуть-чуть обернувшись к входной двери, крикнул:
— Петров! Можно, веди…
Необычная, сразу бросавшаяся в глаза перемена произошла в Родионе. Лицо его было глубоко-красно, он смотрел на пол, себе в ноги, и точно перестал дышать: таким бывает человек, в натуге, через силу отрывающий с земли тяжесть. Войдя, он не сделал ни одного движения, согнутые в локтях руки, голова его не шелохнулись.
9