Характерную деталь привносит в портрет Стругацкого-младшего писатель Андрей Измайлов: «…Вообще БН — человек дистантный, он умеет вежливо, но твердо отказать. Вот, например, какой-то молодой принес тяжеленную рукопись, а БН — технарь, он так не может: „Я не читал, но скажу“, и он прочел, через две недели возвращает со словами: „Проделана большая работа“. Молодой и так, и так: „Ну, а вот это? А вот то?“ „Я же говорю: проделана большая работа“. И всё». Незачем делать поблажки графоману.
Четко организованный питерский семинар как минимум до второй половины 90-х был законодателем мод в интеллектуальной фантастике. Тексты «семинаристов» выходили отдельными сборниками. В значительной степени именно их усилия дали жизнь журналу «Полдень. XXI век», главным редактором которого стал Борис Натанович[54].
Семинары Стругацких никогда не являлись центрами диссидентского движения. Там не гремели призывы к ниспровержению советского строя, не звучали революционные лозунги, разве что давала себя знать легкая интеллигентская фронда, чаше всего проявлявшаяся в настойчивом осуждении «государственного антисемитизма». Борис Натанович называл этот вопрос «больным». А Аркадий Натанович, во время одной из встреч с читателями в середине 80-х, с печалью сказал на ухо сидящему рядом Василию Головачеву: «Вася, какого черта они интересуются моей национальностью, ну какая им разница?»
7
Большую часть жизни Борис Натанович провел в Ленинграде-Петербурге. Чем является для него этот город?
«Боюсь огорчить Вас, — ответил на такой вопрос Борис Натанович, — но в моем отношении к Питеру, к городам вообще, к индустриальным и природным пейзажам нет ничего романтического, возвышенного или, упаси бог, сентиментального. Я знаю, что „архитектура — это застывшая музыка“ и что мощная красота природы вдохновляла мощных писателей на создание мощных произведений. Но я равнодушен к музыке (любой музыке предпочитаю тишину и беседу) и никогда не восхищался хрестоматийными описаниями природы у Тургенева и Толстого. Если что-то и способно порадовать мою „хладную душу“, то это пресловутая „роскошь человеческого общения“, а потому, в частности, я люблю Питер за то, что здесь мои друзья. Когда (и если) друзей рядом нет, остается еще замечательное и, я бы сказал, таинственное „ощущение Родины“: налетающие ни с того ни с сего приступы радости или тоски при виде какой-нибудь набережной 50-х, или красного в тумане солнца, опускающегося рядом с Петропавловкой, или внезапно открывшейся, укутанной снегом перспективы — прямо из зимы 41/42 года. Это, конечно, невозможно ни в каком другом городе мира, это действительно — мой Питер, город моего детства, моих радостей, моего уныния, моего счастья и моих бед. Я никогда не спорю с энтузиастами, восхищающимися красотой этого города, конечно же они правы, да только я к этим красотам безразличен, для меня все это не существенно и вторично — как, скажем, физическая красота моего друга (мужчина он или женщина, не важно). Питер для меня — это, прежде всего, мое прошлое. И, наверное, поэтому я сознательно остался в стороне от баталий вокруг пресловутого Охта-центра. Я не уверен, что эта „кукурузина“ способна изуродовать архитектурный облик города, но если даже это и произойдет, моего Питера это не коснется никак — мой Питер в прошлом, а значит, всегда со мной…»
8
К концу 80-х за писателем «братья Стругацкие» тянулся длинный шлейф «струганистов» — соратников, поклонников, учеников. На заре 90-х произошла кристаллизация организованной субкультуры, связывающей всех этих людей. За два десятилетия появилось несколько ее «оплотов». Это разного рода группы, издания (как «твердые», так и сетевые), литературные премии, связанные с именем Стругацких.
Никто из советских фантастов, помимо знаменитых братьев, не стал центром особой литературной среды. У Александра Романовича Беляева, Ивана Антоновича Ефремова, Александра Петровича Казанцева и Кира Булычева поклонников тоже можно было считать миллионами. В этом смысле они, бесспорно, выдерживают сравнение с братьями Стругацкими. Но текучая стихия литературного почитания в их случае не приняла формы устойчивых общественных институтов. И даже «школа Ефремова», о которой одно время говорили много и со вкусом, оказалась в большей степени административной фикцией, нежели реальным детищем литературного процесса.
54
Выходит с 2002 года. Является «толстым литературным журналом» в сфере фантастики и разного рода примыкающих к ней областей прозы.