Она и теперь не улыбалась.
— Ой, ради бога, Джамал, сколько, по твоему, этих историй может тебе сойти с рук, пока у отдела служебных расследований, наконец, не лопнет терпение? — отрезала она.
— Ну, не моя вина, что фахарная задница этого белого мужика оказалась чертовски мягкой, и он не выдержал небольшой трёпки, — оправдывался Джарвис.
— Слушай, я знаю правила игры, — раздражённо бросила Мартинес. — Пока зарплата в полиции не станет соответствовать нашей работе и риску, тем более сейчас, когда куча психов-расистов охотится на нас, стоит нам выйти за дверь, каждый полицейский с маломальской инициативой будет иметь что-то на стороне.
И у меня есть своя маленькая подработка вроде продажи информации журналистам и частным сыщикам — сведений о некоторых бледнолицых болванах при трудоустройстве, когда наши данные показывают, он сходил на собрание «Арийских Наций» лет двадцать назад, и тому подобное мелкое дерьмо. У тебя своё. Но этот случай с Джиллисом из ряда вон. Если всё обернётся плохо, и отдел служебных расследований поймает тебя, или, что ещё хуже, история попадёт в СМИ, запачкают и меня. Можешь положить на собственную карьеру, если хочешь, но теперь ты подставляешь меня, чёрт возьми!
— Это не обернётся плофо! — возразил Джарвис. — Гаворю тебе, что мы с Рофко уже взяли эта белая шлюха. Чёрт, мы оба видели, как эта фука напал на бедный мифтер Джиллиф на нафых фобфтвенных глазах.
— Конечно, вы видели, — закатила глаза Лэйни.
Полицейский-мексиканец в форме подошёл к ним через зал, держа в руках большую коричневую папку и протянул её Джарвису.
— Эй, Джамал, вот дело на твоя пута бланка[29] с татуировками, — сказал он. — Выходит неплохо, человече. Кажется, Ленни Джиллис подавал нам жалобу несколько месяцев назад, когда она напала на него и ударила по голове пивной бутылкой. Он забрал заявление, но оно зарегистрировано. Раньше она уже привлекалась за приставание к мужчинам, задерживалась и отсидела четырнадцать месяцев в «Кофи Крик», разной степени тяжести, за воровство и хранение краденого.
— Только четырнадцать месяцев? — удивилась Лэйни.
— Она родила ребенка в тюрьме, и они с матерью постарались всех разжалобить, чтобы добиться условно-досрочного освобождения. Бедная простая девочка из дома-прицепа, рождение ребёнка, папа ребёнка убит в Ираке, брат убит в Ираке, заключённая — единственная опора престарелой матери, и всё такое. Тогда тюрьма была переполнена даже больше, чем обычно в этом месяце, поэтому её выпустили, — выбирая выражения, пояснил полицейский. Однажды он ошибся, легкомысленно бросив сержанту Мартинес по-испански «Hola, Mami» («Привет, Мами!»), и чуть не загремел в суд по обвинению в сексуальных домогательствах на рабочем месте.
Мартинес была совершенно американизирована и говорила по-испански только в случае служебной необходимости. Единственным её тайным изъяном, навязчивой идеей, в которой она не признавалась даже психиатру Бюро во время периодических обязательных проверок, было страстное желание стать белой. И не просто любой белой: Елена Мартинес воображала себя нордической женщиной с белоснежной кожей и золотистыми волосами. Как у девушки в комнате для допросов, только без татуировок. Это подсознательное желание давно переросло у неё в почти безумную ненависть к белым вообще, белым расистам в частности, и, особенно, к белым женщинам-блондинкам. Мартинес была достаточно умна, чтобы понимать необходимость управлять этим внутренним демоном, по крайней мере, на людях, и ей это почти всегда удавалось. До сих пор она спала только с белыми, и в жизни не ложилась ни с чёрным, ни с латиноамериканцем, ни с другой женщиной любой расы.
Джарвис также был достаточно сообразительным, чтобы понимать, что Мартинес умнее его, и чувствовал, что для него лучше держаться за неё, так что он вообще действовал как мускульная сила, а она была мозгом их команды. Это работало на удивление хорошо, поэтому, если выражаться бюрократически, высокий уровень раскрываемости и общее мнение о результативности в виде признаний от подозреваемых расистов и других мыслепреступников приносили пользу им обоим.