Мне нравятся эти молодые люди, они внушают доверие, они интересны мне: хотелось бы побольше узнать о них, поближе узнать их. Вот эти двое — жених и невеста, он медик, она учительница, надеются пожениться в марте, если удается подкопить деньжонок, — это не так легко* Для них нее нелегко, для этих славных молодых людей, они живут трудно и небогато, эта молодая чилийская трудовая интеллигенция, они живут нелегкой и наполненной жизнью, отдают много сил и дум тем, кто живет еще труднее и горше, верят в лучшее будущее, и стараются помочь ему наступить быстрее, и охотно собираются в праздничный вечер повидать друзей, поплясать и попеть в уже налаженном и относительно благополучном доме молодого адвоката-коммуниста в городе Темуко за фронтьерой.
И. Соколов-Микитов
НА РОДИНЕ ПТИЦ
Из таймырского дневника
В конце сороковых годов мне довелось участвовать в большой комплексной экспедиции, отправлявшейся на обследование последнего «белого пятна» на географических картах Советского Союза. Несколько месяцев провели мы на берегах Таймырского озера, в обширных необследованных районах северной оконечности Евразийского материка, куда исследователи еще не проникали.
В свое время мне уже приходилось писать о природных богатствах чудесного края, который я называю «родиной птиц». У меня сохранились походные тетради с краткими дневниковыми записями и заметками. Трудно разбираться теперь в беглых карандашных записях, сделанных с натуры. По возможности я сохранил нетрожность своих дневниковых записей, но счел возможным прибавить к ним то, что удержала моя память.
Не знаю, какие перемены произошли в далекой, некогда «неведомой людям» северной стране, но не сомневаюсь, что и до сего времени чудесная красота нетронутой «родины птиц», в которой мы были первыми гостями, сохранилась.
«Сколь скудна сия страна во всю зиму, — так, что и описать нельзя, — столь, напротив того, весело в ней жить от весны до глубокой осени, так изобразить неможно.
Летом и днем и ночью такая светлость, что не только читать и писать можно, но между ранним утром и ночью почти различия нету и без привычки на первый случай уснуть нельзя. Самое солнце всю ночь катится по горизонту, как превеликая кадка, на которую прямыми глазами глядеть можно, и светлость его нимало не препятствует себя видеть.
Кто желает сими приятностями насладиться, то пускай сам туда съездит, тогда увидит и мне поверит, сколь прелестно летнее тамошней стороны состояние».
Много раз побывал я на море, поднимался в горы Кавказа, любовался красотою Небесных гор голубого Тянь-Шаня, хорошо знал подмосковные места, не раз побывал в ледяной Арктике, бродил по дремучей тайге, видывал степь и безрадостную знойную пустыню, но еще не удавалось побывать на «родине птиц», в холодной пустынной тундре, где на земном шаре кончается граница распространения леса и начинается пустыня с заложенной под почвой вечной мерзлотой.
Уже далеким, но незабываемым событием моей скитальческой жизни представляется мне последнее мое путешествие в холодную и пустынную страну, куда еще не заглядывал глаз человека. Я вспоминаю чудесное Таймырское озеро, просторы холмистой тундры, суровые каменные останцы, снежные вершины, таинственных гор Бырранга. Я как бы слышу бесчисленные голоса птиц, каждый год возвращающихся на далекую свою холодную родину. Какая неведомая сила древних воспоминаний заставляет воздушных путешественников ежегодно совершать свой долгий и опасный путь? Вспоминаю чудесные цветники, тонкий аромат северных цветов, которых не знают на юге. Как нежны, ласковы эти цветы, растущие в далекой холодной стране, которую многие люди считают жестокой и негостеприимной! И разве можно девственно чистые просторы еще не тронутой страны, прозрачность ее воздуха, ее нетронутую красоту сравнить с затоптанными «красотами» Крыма, с морскими южными пляжами, заваленными телами праздных загорающих людей, с шумной городской суетней?
Необыкновенно чист воздух в этой холодной далекой стране. Здесь не почуешь запаха тленья и вонючего дыма. Здесь ничто не тлеет и не разлагается, долгие годы не гниет дерево, месяцами свежей остается пища. Даже тела умерших людей, погребенные на севере в вечной мерзлоте, навсегда остаются нетленны.
Разумеется, не для всех людей понятна и доступна красота и чудесная прелесть северной природы. Любителям шумных пляжей здесь нечего делать. В просторах тундры беспомощным и покинутым почувствует себя избалованный городской жизнью человек, и вряд ли по душе придется ему житье в походной палатке, тяжелые длительные переходы, после которых опытный путешественник обычно чувствует себя особенно бодрым и здоровым.
Горе избалованному неопытному человеку, легкомысленно решившемуся отправиться даже в недолгое путешествие в неведомый край. В тяжкое, а подчас опасное положение рискует он попасть. Неопытному путешественнику легко заблудиться в бескрайней тундре, где резко меняется погода и часто встречаются неожиданные препятствия. Нужны хорошая сметка, острая наблюдательность, чтобы стать хорошим путешественником. Нередко случалось, что неопытные и ненаблюдательные люди попадали в смертельную беду.
Свидетелями гибели такого неопытного путешественника нам довелось быть уже на обратном пути от Таймырского озера, где в ожидании пароходов весь состав большой комплексной экспедиции заканчивал свою долгую и трудную работу.
Почти в самом центре полярной неисследованной страны раскинулось величайшее в Арктике Таймырское озеро. С запада на восток оно протянулось длинной сверкающей полосою с затейливо изрезанными берегами. К южным отлогим берегам примыкает обширная полярная тундра с бесчисленными озерками и холмами. На севере возвышаются каменные останцы, за ними — на фоне холодного неба — маячат горные хребты Бырранга. Сюда, на северные берега озера — в простершуюся за ними холодную пустынную страну, — до последнего времени человек совсем не заглядывал. Только немногим путешественникам удалось полюбоваться издали загадочным хребтом Бырранга, сказочные вершины которого виднелись на горизонте. Лишь по течению рек Верхней и Нижней Таймыры изредка можно встретить следы пребывания человека. Здесь находили древние нганасанские могилы, остатки первобытной утвари и снаряжения; весенние воды приносили с верховьев рек и выбрасывали на каменистые отмели деревянные поплавки от сетей, поломанные весла и прочие принадлежности охотничьего обихода. В западной части острова на каменистых отмелях находили мы множество деревянных поплавков от сетей, кусков дерева и поломанных весел, занесенных ве-щней водою.
В восточной, отдаленной части Таймырского озера исследователи еще не бывали. Нам предстоит заманчивая задача совершить первый рейс в эту неведомую часть озера, осмотреть и изучить берега, измерить и обследовать глубины и дать названия открываемым рекам и озерам.
Казалось бы, так просто дать названия Вновь открываемым рекам, горам, ручьям и озерам. А на деле это совсем не легко[6]. И мы долго ломаем головы, помогая топографам, составляющим подробную карту постепенно изучаемых, доселе неведомых площадей и пространств, и почти ничего не можем придумать. На карте появляются обычные, иногда удачные, иногда бесцветные названия и имена. Встретит путешественник на вновь открытой реке зайца — стала река Заячьей, увидел стаю волков — Волчья. Нашли на горе ботаники редчайший папоротник, древний реликт — назвали гору Ботаническая. Ручей, на котором был найден прекрасного качества каменный уголь, получил название Угольный. И уж неведомо почему появилась гора Медвежья, где якобы видели следы медведя, появление которого здесь почти невероятно. Есть Ушкан-гора (ушкан — заяц).
6
Не этим ли самым объясняется плоская бесцветность названий множества американских селений и городов, которым выходцы из Европы, заселяя новые пространства, искусственно «пришивали» вывезенные с родины старые знакомые имена?