Шея у него, думала Назнин, что надо. Не слишком массивная и не слишком тощая. Еще он богобоязненный. Сильнее, чем ее муж.
В этих сандалиях у Шану свисают пятки.
Все не так просто. Даже если в будущем ее ждет Карим, и от этого никуда не деться, в настоящем много проблем. Например, счастье. Оно может обернуться против нее. Потому что волю судьбы надо слушать спокойно. Специально для ангелов Назнин сказала:
— Куда ни глянь, везде одно и то же.
Шану помолчал. Поводил бровями:
— Нет, я бы не сказал, что везде одно и то же.
Он улыбнулся, и щеки подобрели.
— Не переживай. Скоро мы будем дома.
У Назнин выступили слезы. Лицо и шея так разгорелись, будто на нее пахнуло из ада. Она заслужила наказание пострашнее.
— А, — сказал Шану, — вижу, как сильно ты хочешь вернуться.
И почему она такая глупая? Протерла глаза. Что за злобный дух в нее вселился и вытворяет такие шутки? Внушает, что молодой парень станет частью ее жизни и что его при одной мысли о ней не выворачивает наизнанку.
Шану оживился:
— Да, сложно не переживать. Знаешь, что я придумал? Я хочу получить место в университете Дакки. Буду преподавать социологию, или философию, или английскую литературу.
Чтобы скрыть свое мучительное состояние, она неожиданно уверенно сказала:
— Какая замечательная идея.
— Это точно, сегодня же вечером отправлю электронное письмо.
Она начала вслушиваться и уже пожалела, что отреагировала.
— Конечно, сначала возьмусь за любую работу. Соглашусь на все, что предложат.
Значит, впереди маячит нищета, и впервые Назнин подумала, что, если они и поедут когда-нибудь в Дакку, беспокоиться надо будет не только о Шахане.
— Со временем вновь займусь своей любимой английской литературой.
На горизонте появилась седовласая женщина, которая, несмотря на солнце, надела плотную кофту поверх сари. Рядом с ней гордо вышагивал мужчина помоложе с медицинской сумкой в руке.
Шану заговорил по-английски:
Назнин напряженно вглядывалась.
— Это Шекспир, — сказал Шану.
Он проследил за ее взглядом, и, когда оба удостоверились, что это миссис Ислам, в молчаливом единодушии свернули на соседнюю улицу.
В квартале шла война. Воевали листовками. Грубый текст, печать на бумаге не толще туалетной, заляпанный множеством неравнодушных рук. Вокруг размера заголовков и их шрифта тоже развернулось сражение. Сначала соревновались в напыщенности стиля — высокие тонкие буквы, потом экспериментировали — толстые присевшие, потом «Бенгальские тигры» поместили ошеломляющее название на первой странице, а весь текст дали на обороте.
«Львиные сердца» не остались в долгу:
Повсеместная исламификация зашла слишком далеко.
Со стен нашего местного зала заседаний удалены третья страница календаря и плакат. Совсем скоро экстремисты начнут надевать паранджи на наших женщин и бить наших дочерей за короткие юбки. Сколько еще мы будем это терпеть? Напишите в районный совет! Это ведь Англия!
Кровь у Шану кипела.
— Понимаешь, — объяснял он, — они чувствуют угрозу. Их культура, все, что у них есть, — дротики, футбол и голые женщины на стенах.
На следующий день «Бенгальские тигры» ответили:
Отвечаем на листовку и ее создателям, тем, кто претендует на право «подлинной» культуры.
Вот что мы хотим сказать.
И еще. Не мы унижаем женщин, выставляя части их тел на обозрение.
— Мы в их возрасте молчали, — сказал Шану, — молодые больше не хотят молчать.
Ответного залпа ждали пять дней. Назнин видела, кто работает с листовками. Молодой парень и пожилой человек, по разнице в одежде и возрасте можно сказать, что отец и сын. Отец одет, как сказал бы Шану, «респектабельно». Похож на учителя Шаханы в школе. С «сыном» Назнин не хотела бы встретиться на одной дороге. На этот раз решили обратить внимание, что в местном зале по выходным стали устраивать дискотеку, в будние дни открывать по вечерам игровой зал. И продавать алкоголь.
Три восклицательных знака в конце отлично заполняли оставшееся место и определили тон предстоящего ответа «Тигров».
Нежелательные элементы мечтают превратить наш зал в притон с азартными играми и бухлом.
Наше терпение кончилось! Напишите в районный совет!
Шану засмеялся. Эта война ему уже нравилась.
— Так они думают, что в районном совете станут эти письма читать? Я сам работал в районном совете, — сообщил он своей жене. — На что способны в районном совете? Ценные кадры там не задерживаются.
В основном наши исламские соседи — это мирные мужчины и женщины.
Мы ничего не имеем против них. Но есть горстка мулл и милитаристов, которые брызжут здесь слюной. Устроим марш против мулл вместе.
Все, кто заинтересовался, пишите за подробностями на П/Я за номером ниже.
Шану нахмурился. Позвал девочек.
— На марши не ходите, — посоветовал он. Долго изучал листовку, потом просиял:
— Они ведь даже дату не поставили. А к тому времени мы будем уже в Дакке.
Двенадцать красных букв на всю первую страницу в контрнаступление. ДЕМОНСТРАЦИЯ. На обороте зеленым:
Становитесь в ряд, стройтесь против марша язычников против всех нас.
Только старые и немощные могут оставаться дома.
Беспорядков не будет, все пройдет организованно.
Наш Духовный лидер будет морально нас поддерживать.
Все, кому интересно, присылайте вопросы.
— Адрес не написали, — сказал Шану, — много ошибок. Мусульмане произведут плохое впечатление.
Листовки сделали свое дело. Вокруг людей с листовками собирались небольшие группы народа. Переругивались. Из окна Назнин видела Вопрошателя, он махал руками, словно все остальные не согласные с ним мнения были всего лишь пузырьками, которые лопались от одного щелчка его пальцев. Вместе с Биби она пошла забирать из школы Шахану. Втроем они двигались в длинной очереди других мам. До начала летних каникул оставалось всего несколько недель. Назнин знала, что Карим будет ходить к ней намного реже, хотя по многим причинам она старалась не думать об этом. И каждый его приход становился для нее мучительно-сладким.
Карим приходил и работал над черновиками листовок за обеденным столом, пока она шила. Он читал их вслух и сам комментировал. Два раза заставал дома Шану, который отдыхал после вечерней смены, плавно перетекающей в ночную. Карим быстро выполнял все необходимое и уходил, и Назнин казалось, что все, как обычно, что так же все происходит и когда мужа нет. Несколько раз он говорил ей: «Надо стоять на своем». И она любовалась им — его уверенностью в том, что стоит там, где надо. Когда телефон напоминал о саляте, она доставала коврик и слушала, как он молится. Карим говорил, что у его отца больше нет религии. У него нет ничего, только таблетки. Назнин рассказала, что религия ее мужа — это образование.