Дарвин пришел к выводу, что, если русские не приедут этой ночью, они не приедут никогда.
План был прост и не предполагал никакого героизма с его стороны. Если так случится, что русские явятся к хижине прежде, чем ФБР их схватит, он позвонит по сотовому Сидни и спецагенту Уоррену. Дар привык считать, что его домик стоит на краю света, но он попадал в зону действия сотовой сети, и связь здесь всегда была отличная. В конце концов, это же Южная Калифорния! Никто из тех богачей, которые выстраивают себе дорогущие дачи и хижины в лесу, не захочет быть отрезанным от мира даже на час.
Дар искренне надеялся, что стрелять не понадобится. Он просто будет тихо-мирно лежать в засаде, а русские будут ждать, когда он выйдет из домика… пока не прилетят вертолеты ФБР с настоящими профессионалами. Но если его обнаружат, ему придется открыть ответный огонь, чтобы задержать русских, пока не подоспеет кавалерия.
Его укрытие было таким же надежным и защищенным, как реактор в Далате. С одной стороны – овраг, с другой – отвесная стена, по которой просто так не залезешь. С запада и юга, со стороны дороги и хижины, подобраться незамеченным практически невозможно. Дар прихватил с собой костюм Гилли – на случай, если русские откроют по нему массированный ответный огонь. В том, что ответный огонь будет именно массированным, Дар даже не сомневался. В таком случае он наденет маскировочный костюм и уползет в лощину за теми деревьями. Когда русские доберутся к его укрытию, он уже будет тихо лежать в траве, и попробуй его найди. А там подоспеют ребята из ФБР.
"Я настоящий параноик, – подумал Дарвин, когда его ночная вахта только началась. – Какого черта русским вообще понадобится снова ловить меня?"
Но в глубине души он знал ответ. И Юрий Япончиков, и Павел Зуев – профессиональные, опытные снайперы. Изо всех солдат на свете только снайперы специально обучены сражаться с личностью. Морская пехота и армия могут разбиться на небольшие подразделения и сражаться против небольших подразделений или даже одного-единственного врага. Но только снайпер обучен устраивать засаду и пускаться на самые изощренные хитрости, чтобы убить намеченную личность. И снайперы всегда мечтают внести в свой послужной список самую опасную и заманчивую цель – вражеского снайпера.
Дарвин не знал, раздобыли ли русские и их американские наниматели его личное дело, но он не хотел рисковать, полагаясь на их неведение, что когда-то он был снайпером. Более того, Япончиков и Зуев трижды пытались его убить и трижды терпели поражение. И если Дарвин разбирался в мировоззрении снайперов, а он разбирался, такой человек, как Япончиков, никогда не оставит работу незавершенной. Это не в его правилах.
Дар припомнил один мультфильм про какого-то короля. Король сидел на троне и думал: "Я, конечно, подозрителен. Но достаточно ли я подозрителен?"
Ночь тянулась медленно. Дарвин убедился, что свет монитора его не выдаст, и начал проверять показания видеокамер, переключив наружные камеры на инфракрасное изображение. На дороге – никого. В открытом поле перед хижиной – никакого движения. По крайней мере, камеры ничего не зафиксировали. Никого нет и в трехстах ярдах напротив, в снайперских укрытиях. В домике тоже пусто, никаких незваных гостей.
Дар поймал себя на том, что его мысли потекли в совершенно ином направлении. И позволил себе думать о чем угодно, только бы не заснуть.
Он вспомнил о философии стоиков, которую изучал на протяжении стольких лет. Дарвин знал, что о стоиках думает обычный человек – если вообще он о них думает. Средний человек считает их поборниками девиза "Выдерживай и воздерживайся!". Но средний человек понятия не имеет, что это значит. Они с Сид говорили об этом. Она понимает сложность философии стоиков – Эпиктета и Марка Аврелия. Она понимает, что жизнь делится на составляющие, которые никто не в состоянии контролировать (и здесь требуется все твое мужество), и составляющие, которые можно и нужно контролировать (и здесь требуется особая осмотрительность). Эта философия так долго была частью его жизни, что в эту ночь Дарвин впервые с изумлением перебирал привычные истины и подвергал их сомнению.
"Больше вообще не рассуждать, каков он – достойный человек, но таким быть", – писал Марк Аврелий*. Дар пытался жить, следуя этому правилу.
Чему ещё учит Марк Аврелий? Цепкая, почти фотографическая память Дарвина услужливо подсунула ему новое изречение. "Не забывай, что этот кусок земли таков же, как и любой другой; и что все здесь – такое же, как и на вершине горы, и на берегу моря, и где угодно. И ты увидишь, что все совершенно так, как сказал Платон, и что жизнь в стенах города такова же, как и в овечьем загоне на горе".
Что ж, так и есть – он в прямом смысле устроил себе загон на горе. Но что касается чувства, которое выражают эти замечания Платона и Марка Аврелия, то в глубине души он не был с ними согласен. После смерти Барбары и ребенка Дарвин не мог больше жить в Колорадо. Как ни странно, но эта гора, этот город на побережье – они стали для него началом новой жизни.
И вот все едва не закончилось. Неподалеку отсюда русские пытались убить их с Сидни и сфотографировали его во всех местах, где он бывал.
Дарвин не чувствовал ни злости, ни приближающейся каталепсии – он похоронил эти чувства много лет назад. Лишь с иронией следил за неудачными попытками загнать его в могилу, гнев больше не имел над Дарвином власти, не мог овладеть им. Но теперь, лежа на склоне горы, он вынужден был признаться самому себе в тайной надежде, что русские все-таки приедут за ним. Вопреки логике и здравому смыслу, эта надежда продолжала гореть в его сердце.
Каждый раз, когда Дарвин исследовал место очередной катастрофы, он вспоминал слова Эпиктета. "Скажи мне, где я могу избегнуть смерти: отыщи для меня край, куда я должен пойти, покажи людей, к которым не приходит смерть. Придумай заклинание от смерти. Если не сумеешь, чего ты хочешь от меня? Я не могу избегнуть смерти, но разве я умру, рыдая и дрожа?.. Поэтому, если в моих силах изменить обстоятельства, я изменю их; но если нет, я готов вырвать глаза тому, кто стоит у меня на пути"*.
Эпиктет наверняка написал это с тенью иронии, но Дарвин действительно был готов вырвать глаза у русских, если они снова явятся по его душу. Он потрогал нож, висевший на поясе. Прошлым вечером Дар целый час точил его, хотя от одной мысли о том, как холодная сталь входит в живое человеческое тело, ему становилось не по себе.
"Но что же подобает делать настоящему человеку? – А на это, брат, ответить можешь только ты сам. Спрошу и я у тебя: как узнает бык, что он один так силен, что может защитить свое стадо от хищного зверя? И почему он бросается навстречу врагу, а не убегает прочь?"*
Черт бы побрал этого Эпиктета! Дарвин вовсе не считал себя храбрецом… или быком. И у него нет своего стада, которое нужно защищать от хищного зверя.
"Сил", – пришла внезапная мысль. Но он только усмехнулся. Пока он здесь лежит, прячась в темноте среди камней, в сорока милях от города и опасности, Сидни Олсон готовится брать штурмом плохих парней. Это она защищает стадо от хищных зверей.
Шли часы. Дарвин ворочался, устраиваясь поудобнее, оглядывал местность через инфракрасные очки и проверял изображение видеокамер, слушал шум ветра в соснах (машинально прикидывая скорость ветра) и постепенно разбирал по косточкам философию, по которой строил всю свою предыдущую жизнь.
"Человек – это душонка, обремененная трупом", – учил Эпиктет. Повидав в своей жизни достаточно свежих трупов, Дарвин не мог не согласиться с этим утверждением. Но за последние несколько недель – за время, проведенное с Сидни, – он не чувствовал себя трупом, оживленным слабой искрой души. Он вынужден был признать, что почувствовал себя живым.
В 5.00, уставший и продрогший, сна ни в одном глазу, Дарвин заново пересмотрел онтологические и понятийные базисы своей философской системы и пришел к выводу, что был полным идиотом.