Я кружусь среди всего этого — очень медленно, очень плавно — и улыбаюсь, довольная происходящим. Улыбаюсь, будто жизнь будет просто продолжаться таким вот радужным, переливающимся путем, и я всегда буду телом, и у Хаунди всегда будет тело, и у нас будет время еще для множества поминок, прежде чем наступит конец.
Но нет. У костровой чаши внезапно возникает какая-то суматоха, и сперва я думаю, что это слишком много людей пытаются напихать в нее слишком много дров. Все-таки, похоже, кто-то упал на землю, а остальные сгрудились вокруг, и чей-то голос восклицает:
— Быстро звоните девять-один-один!
Лола поворачивается ко мне, наши взгляды встречаются, и я понимаю, что случилось самое худшее.
— Хаунди, — одними губами произносит она.
Так оно и есть. Я пробираюсь сквозь толпу и вижу его. Моего Хаунди.
Он лежит на спине и не дышит, и к тому времени, когда я оказываюсь рядом, он уже мертв, но никто этого еще не знает, лишь я одна, потому что вижу его отлетающую душу и то, как сереет его лицо, розовый цвет сбегает с него, как по мановению волшебной палочки, а кто-то отталкивает меня и начинает делать ему искусственное дыхание — как мне сказали, во второй раз, — и Хаунди покидает тело, но частичка его все еще здесь, со мной. Я чувствую, как он уходит, как он ускользает прочь, но сперва подплывает ко мне сказать, что он меня любит, и вот он уже становится достаточно маленьким, чтобы угнездиться в складках моей шали и остаться там со мной навечно.
Народ что-то бормочет, толпа как прилив, колышется и отклоняется, усиливается и затихает. На меня ложатся руки, люди пытаются увести меня от Хаунди, — что ж, удачи им с этим, потому что меня невозможно никуда увести. А потом раздается звук сирен, по крыше стучат ботинки, это медики со скорой приходят и делают свое дело, склонившись над Хаунди, уговаривая его вернуться, пуская в ход свои аппараты, чтобы его убедить. Это невозможно, ведь он в моей шали, хочу я им сказать.
Он не там, откуда они могли бы достать его, на самом деле нет.
Лола хочет увести меня прочь, но я настаиваю на том, чтобы поехать со скорой помощью. Это слишком тяжело, говорит она, но я тверда в своем намерении. Я должна ехать. И она заявляет, что в таком случае поедет тоже. Мы должны быть там с Хаунди, хотя это больше не Хаунди. Уже нет.
Хаунди — не Хаунди.
Спускаясь по лестнице, я прохожу мимо всех гостей, беру их за руки, заглядываю им глубоко в глаза и вижу, как они отражают любовь. Всю эту восхитительную, сокрушительную любовь. Вселенную звезд. Танец лета.
Ангел смерти, ты все перепутал. Ты был послан за другим человеком.
Где-то, я знаю, должен родиться ребенок — жизнь приходит, и жизнь уходит, я ощущаю оба эти события, радость от них обоих. Хаунди взирает на меня сквозь туманы, он так близко, что все еще может протянуть руку и коснуться меня. Он полон сожалений. Он счастлив, но и огорчен тоже.
Я говорю ему: «Не волнуйся, я скоро буду, пожалуйста, подожди меня, Хаунди, любовь моя, подожди, потому что я скоро, обещаю».
14
МАРНИ
Я шлю сообщение Брайану, когда подъезжает скорая.
— Все хорошо, все будет хорошо, — слышу я собственный голос. Двое медиков выскакивают из машины и спешат внутрь здания к Натали, которая теперь тяжело дышит при каждой схватке и слегка покачивается на скамье. Мне кажется, что ее губы слегка побелели, а по лбу текут струйки пота, хоть она вся дрожит.
Мне тяжело отпустить сестру, но эти ребята свое дело знают. Они присаживаются рядом с ней, проверяют пульс с давлением и задают множество вопросов:
— Когда должны были начаться роды? Когда вы ели в последний раз? К какой больнице вы прикреплены? Как часто идут схватки? Когда отошли воды?
Потом они кладут ее на носилки и заносят в машину, и один из медиков цепляет ей на палец оксиметр[8] а другой ставит капельницу. Их рация выдает сообщения о других людях, но они заняты Натали. Один из медиков целую минуту что-то говорит в трубку передатчика, но я не в том состоянии, чтобы прислушиваться к его словам.