— Бабуля Бликс, нужно отвезти тебя к врачу.
— К черту, никаких врачей, дорогой.
— Но врачи могут помочь тебе!
— Я умираю уже некоторое время и не собираюсь сейчас посещать докторов. Присядь, пожалуйста. Возьми меня за руку.
Ноа выглядит таким грустным, таким перепуганным. Похоже, если бы он мог, то перемотал бы пленку назад, чтобы спиной вперед пробежать по улице, спуститься в подземку, забиться в вагон, возможно, проделать весь обратный путь до аэропорта, а может, и до самой Африки на летящем задом наперед лайнере. Однако он сидит на ступеньках, и я беру его руку в свою, и он позволяет мне держаться за нее. Я изливаю в него с избытком любовь и энергию.
Ах, мой внучатый племянник! Как же мы любили друг друга, когда ты был маленьким мальчиком, но, как это часто случается, когда в дело вмешивается время и расстояния, наши отношения испортились. Помню, как он приезжал навесить нас с Хаунди, когда ему было около девятнадцати, и он был полон собой. Меня потрясли произошедшие в нем перемены. Он стал тогда настоящим сыном своей матери — высокомерным и склонным к резким суждениям, он критиковал мои убеждения и смеялся над тем, что мы такие, по его словам, старые хиппи.
Хуже того, я почувствовала в нем первые смутные намеки на тщеславие, на уверенность в том, что значение имеет лишь видимость; так Венди переделывала наш старый особняк без внимания к его прошлому и к деталям, которые делали этот старый дом прекрасным. «Если тебе что-то не нравится, спрячь это под слоем штукатурки». Это словно стало нашим фамильным девизом.
И высмеивай в других все, чего не понимаешь.
Теперь, может быть, у нас появился шанс. Ясно же, что появление здесь Ноа означает именно это.
— Ну а тогда… что? — спрашивает он. — Что я могу сделать?
— Ты можешь облегчить мне переход на другую сторону, — отвечаю я. — Надеюсь, так ты и поступишь.
— Погоди. Мама знает, насколько ты больна?
— Нет. Никто в семье не знает. Потому что я так и хотела. Сейчас ты здесь, и, надеюсь, останешься со мной на время перехода. Это будет самое доброе, что ты вообще можешь для меня сделать.
— Я не смогу. Я не…
— Тсс. Ты сможешь. Все будет хорошо, — заверяю его я. — Неважно, известно тебе или нет, но ты был послан сюда, и теперь, раз уж оказался здесь, сможешь остаться со мной, пока я не уйду. Это может занять несколько дней, но все равно произойдет быстро. И, милый мой, это пойдет тебе на пользу. Это составляющая жизни, которую тебе нужно познать.
Его красивое лицо выглядит ужасно неуверенным. Мне почти что хочется потянуться и ущипнуть его за щеку, как я делала, когда он был маленьким.
— Но… когда? — мямлит он. — В смысле, как все произойдет?
— Ну, этого мы знать не можем. Я думала, все уже должно было закончиться, но ошиблась. Наверно, нужно было, чтобы сперва ты приехал. Это вселенная тебя послала.
Его плечи поникают. Я закрываю глаза и окружаю его белым сиянием, чтобы простить за то, что он сын своей матери. Он — ребенок, желторотик, из тех, кого Дж. К. Роулинг обозначала как маглов. Неподходящий для нашей задачи, но, возможно, это изменится.
— Ладно, давай начнем с того, что ты отведешь меня в дом, — предлагаю я.
— О’кей, — кивает он, берет меня под руку и умудряется поддерживать во время всего нашего медленного подъема по ступенькам. Забавно, я спустилась по ним совсем одна — медленно, но ведь спустилась же, — однако теперь мне приходится опираться на внучатого племянника. Когда требуется, я останавливаюсь (примерно миллион раз), потому что, возможно, это мой последний взгляд на эту прекрасную сцену, на мою здешнюю жизнь, которую я всем сердцем люблю.
— А ты… как ты думаешь, тебе придется мучиться? — спрашивает Ноа.
— О, дорогой, я решила не мучиться, — отвечаю я. — Мучения — это по желанию.
Мы добираемся до верха лестницы, и он открывает большую деревянную дверь, я мельком вижу наше отражение в освещенном солнечным светом оконном стекле, когда дверь распахивается. Здесь чудесно пахнет завтраком, а еще паркетным полом, занавески развеваются на сквозняке. Над нами утешительно звенит «музыка ветра»[10].
— Все действительно будет хорошо, — говорю я Ноа. — Мне не страшно, и я хочу, чтобы ты тоже не боялся.
16
МАРНИ
Лето сменяется сентябрем, что для Джексонвилла означает «Лето. Серия вторая». Дни по-прежнему солнечные и жаркие, ночи полнятся электрическим гудением насекомых и вспышками зарниц, воздух все такой же влажный, как в собачьей пасти, и — да, я все еще живу у родителей, проводя время с Натали, Брайаном и их малюткой.
10
Музыка ветра — это подвески, издающие звон при колебании воздуха. Инструмент фэншуй по оздоровлению пространства, привлечению в дом процветания и изобилия, а к человеку — успеха во всех делах.