Практически не было таких тем, на которые я не могла бы с ним поговорить. Я рассказывала ему о самых страшных унижениях, которые мне пришлось испытать в жизни, при этом, если хотелось плакать, я плакала, сопливо, с завываниями. Могла долго не брить ноги, носить очки для чтения и не мыть голову, потому что с ним это не имело никакого значения.
Но был у меня один смутный страх, который я, как зачатки безумия, не могла четко обозначить и извлечь на Божий свет для осмысления. Если я хоть прямо, хоть косвенно была причиной смерти двух нерожденных детей и отца, на что еще способны глубины моего подсознания? Кто еще может умереть из-за меня? Я сама боялась себя. Успокоиться удалось, только сильно впившись ногтями в ладонь.
Я начинала понимать, почему меня преследует образ Франции. Ребенок обострил переживания. Мне казалось, что существует некая дверь, за которой начинается тошнота.
Родители считали меня хорошей дочерью: в перерывах между латынью я зачитывалась рассказами про пони; с младых ногтей понимала, что образование — это мой билет в лучшую жизнь, но в душе у меня творилось такое, о чем они не догадывались. Меня терзало чувство вины за то, что я наполовину белая при отце индийце; за свое отношение к тому, что меня воспринимают как индианку, еще у меня было чувство вины перед родителями, которые возлагали на меня столько надежд. По-моему, отец, который долгие годы изучал медицину и получил лицензию врача, когда ему перевалило за тридцать, хотел, чтобы я пошла по его стопам. Вместо этого я стала изучать французский. Французский, потому что мне казалось, будто другого выбора у меня нет. Отец умер от сердечного приступа в сорок три, мне тогда было четырнадцать. В ночь его смерти я, заключив договор с Богом, поклялась себе, что больше никого не подведу, ведь я не оправдала надежд отца, когда он так в этом нуждался.
Во Францию я поехала уже не такой, какой была раньше. Французская семья, у которой я жила, оказалась очень доброй: не упоминая вслух о моем горе, они окружили меня заботой и лишь в приглушенных разговорах между собой позволяли себе высказать сочувствие ко мне. Впрочем, я без труда понимала, о чем они говорят. Софи-Элен, моя подруга по переписке и партнер по обмену, казалось, идеально подходила мне. Единственный ребенок в семье, она жила недалеко от крохотной главной улицы городка Клемансо в необычном маленьком частном доме с низкими балочными потолками и пристройкой, которая стояла за ручьем, струящимся через сад, над которым вывешивали сушиться белье. Мне выделили свободную комнату с двуспальной кроватью, над гаражом. Комната была похожа на номер в гостинице системы «бэд энд брэкфаст», но такого узора на обоях, как там, мне раньше видеть не доводилось. В гараже внизу хранился мотоцикл несовершеннолетнего двоюродного брата.
Мы с Софи-Элен в периоды оцепенения между приступами печали читали и шептались о книгах, а потом о мальчиках. Местные мальчики школьного возраста, прыщавые, замкнутые и длинноволосые, курящие сигареты и ездящие на мопедах, были для меня неотличимы от крестьян и автомехаников. Я посещала школу с Софи-Элен последнюю неделю семестра. Мы ходили, взявшись за руки, как две француженки, нас окружал мир миллиметровки и «Оранжины»[20], и мне казалось, что я повторяю судьбу отца.
Потом наступила Pâques, и начались пасхальные каникулы: все были такие благочестивые, такие правильные, но из пансиона вернулся ее сосед, серьезный, странный и добрый мальчик, и все изменилось. Я потеряла подругу по переписке. Она стала ходить к нему в большой дом со ставнями. Дом этот стоял у перекрестка и принадлежал его матери, которая была врачом. И там они, католики в белых перчатках и со стрижками «под пажа», исследовали в перевязочной тела друг друга, я же стала для них всего лишь sans-papiers[21], грязным варваром, спускающим свою печаль в воду тонкой струйкой.
Мне почему-то вспомнился запах младенца, хотя домик в Клемансо был пропитан ароматами французского супермаркета (чехлы для гладильных досок, коржи для тортов), а вовсе не детским запахом. Попыталась напрячь память и почувствовала, что начинает тошнить. Стоп! — прервала я себя. Пусть подозрения лучше останутся где-нибудь в стороне. Ричард назвал бы меня Клеопатрой.
Грянул дверной звонок. Как быстро она добралась! Хотя это и неудивительно, она ведь живет всего в нескольких минутах ходьбы от нас, в одном из тех кварталов, которые составляют особняки и дома старой постройки. Ей нужно всего лишь перейти через пару площадей.