— Я превратился в подростка, мать его, — сказал он, бухнув дипломат на стол.
— Ночные поллюции и грязные мыслишки? — спросил я. — Шалунишка МакДи.
— Хуже, — буркнул он, раскладывая перед собой пачку газет, заснеженные перчатки и мобильник.
— Что, стал агрессивным себялюбцем, у которого единственным другом остался тот, что между ног?
Он хмыкнул.
— По большому счету да.
— Однолюбец. Как у нее дела?
— Откуда мне знать? Спроси ее муженька.
— Вы не встречались?
— Не-а.
— Почему?
— Откуда я знаю? Наверное, мне запрещено… чтобы я знал место. По-моему, она решила держать меня в ежовых рукавицах. В общем, женушка должна быть дома, чтобы быть готовой отсасывать у мужа, когда ему захочется.
— Чем он занимается?
МакДара пожал плечами.
— Не знаю. Может, дерьмо лопатой разгребает.
— Так что, она к нему вернулась? — осторожно спросил я, беря в руки меню, запечатанное в прозрачный пластик в масляных пятнах. — Я имею в виду, она с ним общается?
— И почему тебе так нравится копаться в чужом грязном белье? — недовольно проворчал он, просматривая страницу с перечнем фирменных блюд, напечатанным нечитаемым готическим шрифтом. Он был, как всегда, небрит, снег, растаявший на растрепанных волосах, высохнув, превратил их в набор коротких колючек.
Я засмеялся.
— Ты похож на Денниса-бесенка[30], — сказал я.
— Спасибо.
— Так что случилось?
— Ну, в общем, это… Она удостоила меня телефонным звонком. Сука. Завтра я с ней должен встретиться. Черт, от этого у меня кишки наизнанку выворачиваются.
— Ты еще с ней не переспал?
Он удрученно покачал головой, как медведь, которого он так напоминал.
— Было все, что хочешь, только не это. Мы уже собирались. Но она сбежала. Не знаю, что случилось. У меня член уже…
В памяти незваным гостем всплыло воспоминание. Кровь прилила к низу живота, когда я вспомнил руку, скользившую по моему бедру, острую боль на шее, превратившуюся в сладостное удовольствие. Мне захотелось рассказать. Захотелось удивить его, поразить, ошеломить. Я залпом выпил бокал терпкого красного вина. Потом еще один. Тепло поднялось по хребту до мозга, отчего в голове стали складываться различные сценарии развития событий. Разве легкий тайный роман на стороне (секреты, торопливые встречи на квартирах, поспешные сборы) не привнесет в замужество восхитительный привкус живости? Это было бы как хобби, каждый день добавляющее новую жемчужину в коллекцию.
— Рассказывай, — сказал я, улыбаясь, оттягивая время, когда надо будет залпом выпалить признание. Это при условии, что Катрин еще не разболтала.
— …не стоит. От перенапряжения.
— Понятно.
— Никогда еще такого со мной не было, — неожиданно рявкнул МакДара и так ударил по столу, что подпрыгнула солонка. Я рассмеялся. — Я делаю вещи, которыми последний раз занимался в девятнадцать лет. Наша эпоха коммуникационных технологий — это кошмар какой-то, Ричард. Если я не звоню по 1471, я проверяю чертов автоответчик, факс, мобильник… голосовую почту, свой почтовый ящик.
— Я ведь говорил тебе прекратить с ней всяческие контакты, — я придал лицу самый строгий вид. — Она часто тебе пишет по электронке?
— По электронке — да, но нормального живого человеческого общения нет.
— Ясно, — сказал я. — Рассказывай дальше.
— Я не могу… не могу спать. Ты помнишь, чтобы я когда-нибудь не мог заснуть?
— Нет, — я покачал головой. — Ты же храпливый бородавочник, страдающий сонной болезнью.
— Вот именно.
Кабинки начали наполняться людьми, помещение заволокло дымом. Мы поели отличной пасты и безвкусной рыбы в масле. Я заказал еще вина.
— А Катрин? — осторожно закинул удочку я, сердце забилось учащенно. — Она не говорила ничего? Ну то есть… — я многозначительно замолчал.
— Да нет, — безразлично ответил МакДара.
— Понятно… — сказал я.
Засмеялся. Стал подталкивать его к очередным признаниям, пытаясь угадать, какие нездоровые привычки появились у него в последнее время, начал безжалостно подтрунивать над ним, придумывая новые извращения, которыми он мог бы страдать. Выпил еще вина. Окна ресторанчика с наружной стороны были залеплены снегом. Заходили все новые люди, они тяжело дышали и оббивали снег с обуви. Строгие официантки хлопотливо сновали между столиками, забитыми крикливыми посетителями, атмосфера была праздничной. И у меня поднялось настроение, как у камикадзе, летящего на смерть. У меня-то еще была отсрочка на пару дней, правда, грехи мои несколько приумножились и организм был отравлен неудовлетворенной похотью. Но помимо простой похоти было и другое чувство — изумление, вызванное тем, насколько сильное желание вызывала у меня странная викторианская дева. По венам, как яд, распространилось хмельное веселье. На загривке опять почувствовалась боль.