— Я тоже. Что это, дог или волк какой-нибудь только что пробежал по Хэмпстед-хит[35]? Стоит ли повернуть голову и посмотреть? Если не посмотришь сейчас, будешь ли потом всю жизнь гадать?
— Давай как-нибудь съездим в Хэмпстед-хит, — сказала она.
— А что? Давай съездим!
— Или просто так трахнемся, — добавила она.
Я застыл от изумления. Вокруг загромыхала посуда (горы белых глазурованных тарелок в облаках пара, которые того и гляди рухнут и разлетятся вдребезги), зазвучала какофония гортанных звуков.
Я кашлянул и повторил вслед за ней:
— Или просто так трахнемся.
Загудела машина для варки эспрессо.
Медленно я повернулся к этой молодой женщине, которая сидела рядом со мной: прозрачная кожа, глаза с синяками, темный школьный свитер с вырезом в форме буквы V. Именно эту утонченность мне хотелось познать, крошечные родинки, едва различимые на бледной коже, это миниатюрное совершенство. Она по-прежнему держалась сдержанно. Раскрыла тонкими пальчиками меню, на губах легкий намек на улыбку. Я взял ее за плечи обеими руками. Удивительно, какими узкими они были.
— Я все время думаю только о тебе. — Голос ее совсем не изменился.
— И я. Встретимся в Прайорс-филд. Знаешь, где это? Там редко кто встречается, но мы могли бы там… погулять, — сказал я.
— Я знаю это место. — Она посмотрела куда-то вверх. На весь зал пронзительно засвистел паровой двигатель эспрессоварки.
— Тебе нужно идти, — я решил первым сказать это, потому что больше не в силах был терпеть напряжение. Кивнула. Впервые за все время повернулась ко мне. Посмотрела прямо в глаза, словно заглядывала в саму душу. И мы поцеловались. Вспоминая, прокручивая в памяти эту сцену весь остаток дня до тошноты в животе, я не смог вспомнить, кто сделал первое движение. Забыв о людях, сидящих за соседними столиками, забыв о барменах и официантках, о возможной близости коллег, мы поцеловались. И пока мы целовались, я не дышал. Когда снова выпрямил спину, почувствовал головокружение от нехватки кислорода.
— Теперь я впустила тебя в себя, — сказала она.
Я снова наклонился к ней и провел носом по уху, волосам, мое дыхание попадало на ее кожу. Мы снова поцеловались и замурлыкали что-то нечленораздельное, улыбаясь.
Она подалась ко мне. Ее голос был полон страсти и тихой нежности одновременно.
— Если ты возьмешь меня, — прошептала она, — если я тебя возьму. Если… когда-нибудь… Я хочу, чтобы это было необузданно.
Я смог лишь тихо простонать:
— Да.
Она встала, не выпуская моей руки. Я проводил ее до двери. Расставаясь, мы прошлись пальцами по рукавам друг друга, потом я вернулся за наш столик, сел на то же место, с которого только что встал, и уткнулся взглядом в противоположный конец зала.
Хэмпстед. Той ночью я представлял себе это место. Дикие, заросшие вереском и папоротником пустоши, где когда-то водились кабаны, завывающий ветер, высокие холмы на фоне прозрачного зимнего неба. Лег я рано, чтобы сильно не терзаться чувством вины и иметь время подумать о Хэмпстед-хит. Почему я выбрал место, где встречаются гомосексуалисты? Почему я выбрал этот открытый со всех сторон клочок заросшей кустами земли, который назывался Прайорс-филд? Есть же места получше, посадки под Палэмент-хилл например, с рощей старых узловатых дубов и живописной маслобойней. Какая разница! Пустошь взывала ко мне звериным воем: «Собака Баскервилей», «Волки Уиллоуби-чейз»[36], «Возвращение на родину»[37]. Туда я уведу ее. Рядом примостилась Лелия. Сегодня она рано легла.
— Нет… читать сегодня не будем, — сказал я ей.
— Нет, нет, — отозвалась она. — Я просто хочу побыть с тобой.
Я предавался своим мыслям, пока она, укладываясь, тихо ворчала что-то непонятное, потом искала свою книгу, потом опять что-то ворчала.
Свернувшись клубочком, она прижалась ко мне. Было приятно чувствовать, как края ее ночной рубашки скользнули по коже, это сладостное ощущение вплелось в канву моих фантазий. Она укусила меня за плечо, протянула ослиное «и-а»: мы часто в постели издавали разные звериные звуки, хотя уже никто и не помнил, откуда это повелось.
Я позволил себе расслабиться. Лег на спину, свободно раскинул ноги, слегка согнув их в коленях, как лягушка. Сколько бы я ни представлял себе встречу с этой миниатюрным бледным созданием на пустоши, мое сердце сжималось холодными металлическими щепами, как у подростка, который не в состоянии контролировать свои желания. Когда это произойдет? Завтра? Завтра — это слишком рано, слишком страшно. Лучше, чтобы попозже, чтобы я успел посмаковать, но и тянуть слишком долго тоже не стоит. В среду? Я представил себе свой ежедневник, он был открыт и ожидал, когда я внесу в него запись. Любой день, любой день подходит для того, чтобы я встретился с ней там под спасительным покровом ночи, не было такой работы, не было такой жизни, которая могла бы остановить меня. Я стал прикидывать в уме, как мне лучше будет сбежать в Прайорс-филд в день сдачи в типографию.
37
Роман английского писателя Томаса Харди (1840–1928). Во всех трех упоминаемых произведениях действие происходит на фоне пустошей, болот или других уединенных мест.