Теми зимними днями мы часто вместе пили терракотовый чай в маленьких кафешках, грязных, прокуренных и пропитавшихся запахом жареных сосисок, куда приходили отдыхать таксисты. Но там можно было не бояться встретиться с коллегами, друзьями или Катрин, хотя я все равно то и дело нервно поглядывал на улицу за окнами. С грустью я вспомнил, что Лелия так же, как и я, любила дешевые забегаловки, понимала их красоту, ценила за то, что здесь на столах всегда лежали дешевые бульварные газеты, которые свободно можно брать и читать, ей нравилось, и как здесь готовят. Нет никакого сомнения в том, что ни МакДара, ни уж тем более Сильвия этой красоты не понимали.
Изучая грязное меню над дымящимися чашками с чаем, мы негромко разговаривали о книгах, людях, абстрактных идеях, и иногда в пылу разговора она упоминала какие-то отдельные эпизоды своей жизни — случайные осколки, отколовшиеся от того, что тщательно скрывалось от посторонних. То были картинки из того другого мира, в котором она обитала, из иного прошлого, из жизни, в которую мне очень хотелось проникнуть, чтобы сделать частью своей жизни, из жизни друзей, о которых она рассказывала, и ее «бывших», и ее призрачных и нежеланных поклонников, и разговоры с Питером Стронсоном. Но, как бы я ни старался, мне не удавалось разложить все это по полочкам. Если в ее рассказах проскальзывало название какого-то места, она практически никогда не упоминала его снова. Когда она однажды вкратце рассказала о своем детстве, я уловил некоторые параллели с ее странной повестью: ее мать, источник некого пока непонятного мне горя, сейчас, похоже, была вычеркнута из ее жизни, так же как отец и сестра. Очевидная оторванность Сильвии от семьи меня беспокоила, но мне пришлось держать при себе свою тревогу, точно так же, как приходилось мириться с ее отговорками и отказом отвечать на вопросы. Было очевидно, что она имеет какой-то небольшой дополнительный заработок, который позволяет ей заниматься научной работой, и деньги, похоже, были для нее источником тревоги, но даже в этот вопрос она не захотела внести ясность. Несмотря ни на что, когда она была рядом, я был на седьмом небе от счастья, потому что был понят; как она говорила, мы понимали друг друга.
— Ты такой же, как я, — говорила она.
— «Я и есть Хитклиф»[38], — поддразнивал ее я.
— «Правда, он носил заурядное имя Ричард»[39], — в тон мне отвечала она.
Она расспрашивала меня про мою жизнь, про детство и про все, что сделало меня таким, каким я был до встречи с Лелией. А потом иногда немного приоткрывала дверь в свою душу: высказывала вслух какую-нибудь мысль, вспоминала какой-то эпизод из детства, говорила, что думает по поводу сочинительства. А я зачарованно слушал, не обращая внимания на визг автобусных тормозов и болтовню на итальянском вокруг (этот язык она немного понимала), словно мне читали увлекательный роман. Голос у нее был такой, что я готов был слушать его вечно. Я упивался ее настроением, ее манерой говорить, ароматом волос, каждым отдельным оттенком гаммы ее запахов и цветов.
Бывало, посмотрит на меня внимательно и начнет говорить вещи, которые мне то хотелось, то не хотелось слышать, как будто вторгается на нашу с ней территорию с объективностью постороннего, отчего я приходил в замешательство и воодушевлялся одновременно.
— Твой голубой начальник… — могла она как бы вскользь начать предложение.
— Что? — удивлялся я, и отвергнутые когда-то подозрения сразу же вспыхивали с новой силой. — Он что, голубой?
— Конечно.
— Откуда ты знаешь?
— Но это же очевидно, — говорила она и совершенно спокойно продолжала затронутую тему, переключившись на обсуждение моей собственной гипотетической гомосексуальности. — Если бы ты был педерастом, ты был бы влюблен в МакДару, — говорила она.
— Ну уж нет. Никогда! — хохотал я в ответ.
— Был бы, был бы. Он бы доводил тебя до безумства, но ты все равно был бы ему предан всей душой.
— Что за бред, Сильвия! — говорил я.
— Он как раз из тех мужчин, которые тебе нравились бы, — продолжала она, подняв одну бровь. — Вечно беспокойный. Возможно, причина тут в том, что ты полуненавидишь своего отца.
38
Цитата из фильма «Грозовой перевал» (1939), в котором любовь главной героини Кети (актриса Мерл Оберон) к Хитклифу (Лоренс Оливье) вместо слов «Я люблю Хитклифа» выражается фразой «Я и есть Хитклиф».