— Где ты взял эту ручку? Ну-ка, покажи, — попросил ручку дядюшка Руди.
В этот момент рыжеволосая дама, которую пытался уломать Тиби Марек, вдруг закричала:
— Отдайте мою сумочку! Как вы смели спрятать мою сумочку?!
— В газетах, разумеется, все еще пишут о так называемом сокращении линии фронта, — продолжал Глупый Фрей, — о ее выравнивании и тому подобном…
— Ты лучше вот это попробуй, старина! Уверен, тебе такого еще никогда не приходилось пить! — Шали сунул в руку Фрею бокал и звонко поцеловал его в щеку. — Скажи, ты мне друг или нет?
— А где Деже? Мы хотим музыку!
Затем Деже заиграл цыганскую песню, и все громко и нестройно запели.
Эмма встала на стул и, хлопая в ладоши, запела:
— Как-то на днях я от нечего делать заглянул к мебельщику, который живет возле водокачки, — рассказывал Умный Фрей. — Вижу, он раскраивает кусок цветного льна… Я спросил, для чего он это делает. Говорит, что хочет шить пляжные сумки. Я хотел было купить все полотно, а он мне в ответ: «Не продаю, так как тогда нечего делать будет». Спрашиваю, почем стоит метр. Отвечает, по восемь сорок. Я поинтересовался, какую прибыль он будет иметь с метра. Оказалось, по десять пенгё. «Послушай, старина, — говорю ему. — Я у тебя куплю весь тюк по двадцать пенгё за метр, и ты, следовательно, заработаешь больше, да и маяться тебе не придется с ним в такую-то жару. Можешь пойти на пляж и купаться…» Так он на меня, верите ли, посмотрел, как на сумасшедшего, а потом говорит, что согласен, только счета мне выписывать не станет. Я купил у него весь тюк и поездом отослал полотно в Пешт, где за пять минут продал его мебельщикам по тридцать пенгё за метр…
— Ну и башковитый же этот Фрей! — с восхищением произнес Шали и громко запел:
От нечего делать я бродил от одного знакомого к другому. Их лица видел то отчетливо, то как в тумане, а смысла того, о чем они говорили, совсем не понимал.
— Чех, Шароши, Женгеллер! — выкрикивал дядюшка Габи, крутя жирной шеей. — Вот это был мозговой трест! Такого больше уже никогда не будет!..
— Русские войска взяли Орел, Белгород, окружили Харьков, — продолжал сообщать новости Глупый Фрей. — Сталинские «катюши» ведут такой огонь, что остановить русских просто невозможно…
— Самое главное для здоровья — это глубоко дышать! — объяснял дядюшка Руди, размахивая рукой перед своим животом. — Нужно набирать в легкие побольше воздуха… Правильное дыхание — это самое главное для организма…
— Кабинетный! Куда к черту запропастился кабинетный?!
— Русские вперед пускают танки, а за ними идет пехота, видимо-невидимо…
Женщины тоже были пьяны. Души пела вместе со всеми, а тетушка Руди сняла туфли и босиком отплясывала чардаш с сыном, живым и юрким парнем в очках. Эмма пригласила меня на танец, заявив, что это женский танец. Я не столько танцевал, сколько топтался на месте и спотыкался. Воздух в ресторане был спертым. Хотелось выйти в сад и подышать. В конце концов мне удалось вытащить Эмму в сад. Прислонившись к стене, я поцеловал Эмму в губы, поцеловал крепко, по-настоящему, как никогда прежде не целовал. На этот раз она не сопротивлялась, губы у нее были мягкими и теплыми.
— Какой ты милый, — прошептала она, гладя меня по лицу.
— Давай убежим отсюда, — предложил я, покрывая поцелуями ее руки и шею.
— Куда?
— Ко мне.
— Ослик ты! — Эмма хрипло рассмеялась. — А что скажут остальные?
Я чувствовал, что она, пожалуй, готова уйти со мной.
— Они и не заметят даже… Да и какое тебе до них дело? Ты только на меня смотри…
— Сопливый ты еще, — проговорила она, но все же разрешила расстегнуть блузку на груди, а потом вдруг, крепко обхватив мое лицо ладонями, несколько раз поцеловала.