Кто-то, прибежав с улицы, сообщил, что их подвал — не такое уж надежное убежище, если на дом упадет бомба; что пройти по улице стало просто невозможно; что повсюду валяются околевшие лошади, а нилашисты ходят по подвалам и мобилизуют людей на работы.
Неожиданно кто-то истерично закричал, потом с грохотом упала на пол и разбилась фарфоровая кружка. Уже двое суток убежище не проветривали.
Чапо сюда не спускался. Он жил в собственной квартире в полуподвале.
Все обитатели убежища смирно сидели на своих местах, и только небритый приятель Белы Буряна беспричинно смеялся, то и дело кривя губы, и ходил по кругу. Время от времени на него кто-нибудь прикрикивал. Он садился, но буквально через минуту снова вскакивал и начинал ходить кругами.
В отсутствие Чапо заметно осмелел и фабрикант Кепеш. Подойдя к небритому, он сказал:
— Послушайте, уважаемый, не устраивайте здесь цирка. У нас и без вас хлопот полно. Извольте сесть на место и сидеть смирно.
Однако небритый не обратил на его слова никакого внимания и продолжал кружить. Потом он вдруг неожиданно остановился и, повернувшись кругом, очутился нос к носу с фабрикантом.
Толстяк Кепеш завизжал, как девчонка, и толкнул плечом небритого.
— Это безумие! Очень опасное безумие! Так считаю я, моя жена и господин профессор!
Передернув плечами, Рукерц вынул носовой платок, вытер им пенсне и проговорил:
— Его, видимо, где-то мучили. Опять те же… Горький конец может быть у него…
В середине фразы Рукерц понял, что здесь напрасно что-либо объяснять. Встав, он подошел к Беле Буряну, который сидел вдали от всех, у самой стены. Профессор и Бурян были знакомы, но здесь, в убежище, ни разу еще не беседовали.
— Господин Бурян, — начал профессор. — От имени всех здесь присутствующих я вас очень прошу увести отсюда своего друга. Меня нисколько не интересует, кто он и откуда пришел, но если он и дальше будет так себя вести, то накличет на наши головы нилашистов, от которых нам всем наверняка не поздоровится. Мне очень неприятно просить вас об этом, но я делаю это в интересах всех здесь присутствующих…
Незнакомец со сверкающим взглядом даже не повернулся к профессору, будто его вовсе не было здесь.
— Mors et fugacem persequitur virum[8].
Профессор поднял вверх руку со скрюченными от холода пальцами и проговорил:
— Прошу вас, я бы хотел побеседовать о вашем друге.
— За моего друга вы можете не волноваться: он и сам успокоится…
И действительно, на третий день, когда бомбардировка временно затихла, небритый завернулся в одеяло и проспал тридцать часов. Правда, спал он неспокойно: тяжело дышал во сне, что-то бормотал и ворочался, но не просыпался.
— Кто этот человек? — спросил Чапо. Никто не заметил, как он вошел в убежище.
— Больной он, — ответил Бурян и, порывшись в карманах пальто незнакомца, достал удостоверение, выданное на имя Михая Пироша, тридцати четырех лет от роду, проживающего в Уйпеште.
Сначала унтер рассмотрел документ на расстоянии вытянутой руки, затем поднес поближе к глазам и внимательно изучил.
— А вы?
— Я не больной.
— Увиливаете от службы? — спросил Чапо, бросив удостоверение, которое он держал двумя пальцами, на пол. — Вы, здоровый молодой человек, вместо того чтобы идти на фронт, околачиваетесь здесь!
— А вы сами почему не на фронте? — спросил Бурян.
Унтер не удостоил его ответом. Окинув взглядом убежище, он направился к выходу, и тут на него с громким лаем набросилась черная собачонка. Испугавшись, Чапо отпрянул назад, но, увидев перед собой всего-навсего какую-то собачонку, заорал во всю глотку:
— Кто привел сюда этого пса?! В убежище запрещают держать собак! Сейчас же позову нилашистов — пусть пристрелят ее!
В тот же миг послышались автоматные очереди. Стреляли, видимо, на соседней улице. Затем последовало четыре глухих разрыва. Все это лишний раз подтверждало, что битва за Будапешт разгорелась с новой силой.
Седьмого января друг Белы Буряна наконец-то проснулся, умылся и даже побрился. Видимо, он пересилил свою болезнь. Высокий и исхудавший, он все равно производил впечатление сильного мужчины. Глаза у него постоянно бегали по сторонам. Не говоря ни слова, он уселся на скамью рядом с Буряном. Вечером он починил керосиновую лампу Рукерца, и теперь она загорелась ярче, отбрасывая на стены длинные тени.