Но похмелье на то и похмелье, чтобы страдать.
«Avoir mal aux cheveux[43]… Очень верное заме…» – она вдруг споткнулась на этом ничего не значащем, в общем-то, слове, потому что кое-что вспомнила, и воспоминание это едва не отправило ее в нокаут.
«Царица небесная!» – она подняла край одеяла и заглянула туда, в теплый полумрак «маленького ночного мира».
Ну, что сказать? Все так и было, как подсказывали чувства. Да и без этого сейчас Таня увидела, где на самом деле находится ее одежда, включая шелковые панталоны и бюстгальтер. Все это было очень живописно разбросано по комнате, но вот предметов мужского гардероба уже не наблюдалось. Они – эти предметы – исчезли вместе с мужчиной, вызывавшим теперь, что называется, на утро весьма противоречивые чувства. С одной стороны, ей было удивительно хорошо. То есть голова болела и мутило, что не странно, но в то же время и хорошо было в том самом первозданном смысле слова. Впрочем, ничего удивительного! Хороший секс еще никому вреда не принес. А секс по смутным воспоминаниям, и в самом деле, был хорош. Вот только… Увы, но… Разумеется, Степан симпатичный мужчина, и все такое, но она его в любовники как-то не планировала. Экспромт, так сказать, случился. И что с этим теперь делать? И как быть с Олегом?
«Ох!» – вот мысль об Олеге и была той ложкой дегтя, что портила сейчас огромную бочку меда, в которой Татьяна искупалась прошедшей ночью.
Но, с другой стороны, она ему что, жена или официальная любовница? Нет. А значит…
«И суда нет! Мадам, после того, что случилось этой ночью…»
– Господи, а что случилось-то? – спросила она вслух, отбрасывая одеяло и вставая с кровати. – Я… – но тут она увидела собственное отражение в зеркале и остановилась, любуясь своей фигурой.
А потом она подняла взгляд и увидела глаза своего отражения.
«Вы бы очки солнечные, барышня, надели, что ли, а то… м-да… шлюха малолетняя… а не советская разведчица. Впрочем, – решила она через минуту, вволю налюбовавшись самой собой „красивой“, – одно другому, кажется, никогда не мешало. Нам просто об этом все время забывали рассказать».
Глава 5
Репетиция
Пронзительно пахло зеленью. В наэлектризованном воздухе накапливалось некое опасное напряжение, заставляя трепетать непривычное к этому сердце. Баст стоял у двери, ведущей с террасы в обеденный зал отеля «Дреезен», и любовался Петерсбергом и начинавшими темнеть пологими горами за Рейном. Было около шести вечера. Небо обложили тяжелые грозовые тучи, и, судя по первым, далеким еще молниям, освещавшим сливового цвета туши облаков, гроза должна накатить с минуты на минуту.
«Гроза…» – вряд ли найдется немец, которого не впечатлил бы вид, открывшийся перед Бастом: тревожный и поэтичный, как музыка немецких романтиков. Впрочем, возможно, он преувеличивал, и таких впечатлительных немцев совсем немного. Пусть так, пусть преувеличение – чисто поэтическое, разумеется, а значит, простительное, но сам Баст был именно таким немцем, и в его ушах звучала сейчас… К сожалению, о том, чья музыка звучала в его ушах, он не мог рассказать никому. И даже про себя – вероятно, из въевшейся в плоть и кровь осторожности – называл композитора на итальянский манер Бартольди, но никак не Мендельсон. Неважно, не в этом суть. Так или иначе, но над долиной Рейна разыгрывалась драма грозы, и Баст завороженно следил за ее перипетиями, разворачивающимися под аккомпанемент «большого симфонического оркестра», – только для него, Баста фон Шаунбурга, – исполняющего третью, «Шотландскую», симфонию c-moll.
Хлынувший с неба поток воды заставил отступить в нишу двери и прижаться к застекленным створкам. Движение показалось Басту слишком резким и поспешным, он оглянулся проверить: не заметил ли кто-нибудь случившуюся с ним неловкость. Но никто в его сторону не смотрел. Люди в обеденном зале заняты своими – по-видимому, совсем не простыми – делами. Спина Гитлера напряжена, он говорит что-то Герингу, и, хотя разобрать слова Баст не мог, ему показалось, что фюрер раздражен и высказывает какие-то резкости. О чем может идти разговор? Вопрос возник в голове сам собой, без какой-либо разумной причины, и в то же мгновение, словно почувствовав запах крамолы, – а чутье у того было чисто волчье, – в его сторону обернулся Гейдрих. Их взгляды встретились, и Баст похолодел: в маленьких – «монголоидных» – косящих и бегающих, как у вороватого жида, глазках Гейдриха фон Шаунбург прочел свой приговор…
Олег проснулся рывком. Сердце колотилось, будто он, и в самом деле, только что узнал свою судьбу. Однако это был всего лишь сон, и к объективной реальности он имел отношение такое же, как, скажем, романы Дюма к реальной истории Франции.