Он смолк, видя, как помрачнело лицо Гази-Магомеда.
— Это очень опасный путь, Шамиль, — тихо, точно беседуя с самим собой, сказал Гази-Магомед. — Люди у нас есть, ты прав. Люди достойные и преданные святому делу газавата, но, — он вздохнул, и по его лицу пробежала страдальческая тень, — таковыми они будут, пока не привыкнут к власти. Потом их окружат льстецы, обманщики, трусы и воры. Таков закон нашей жизни, Шамиль, и они станут считать себя ханами и судьями народа. А отсюда… произвол, беззаконие, и ненависть к ним народа.
— Ты мрачно смотришь на людей и святое дело газавата, имам. Ведь ты же будешь наблюдать за всем, ты или твои ученики. Мы станем следить за порядком и правдой, — горячо возразил Гамзат-бек.
Гази-Магомед усмехнулся и покачал головой.
— Я не вечен. Ты помнишь мой сон, Шамиль? Я знаю, я твердо знаю, что кровь моя будет пролита во славу ислама…
Он долго молчал, затем нехотя произнес, подняв глаза на собеседников:
— И вы тоже можете пойти этим путем. — И, не обращая внимания на негодующий жест Гамзата, продолжал: — Сейчас вы молоды, чисты, и сердце ваше открыто перед аллахом. И говорите вы искренно… Но легче рубить шашкой и стрелять из ружья, чем стать во главе народа, ожидающего новой жизни. И горе тому, — Гази-Магомед поднялся, голос его окреп, рука легла на рукоятку широкого черного кинжала, — горе тому, кто обманет этот народ и заменит одних ханов другими.
— Ты что-нибудь знаешь, учитель? — после минутного молчания спросил Шамиль. — Разве уже есть такие?
— Нет, таких еще нет. Но если мы начнем назначать наибов и старшин в аулы и села, то они скоро появятся. Мы — народ свободный, над нами один аллах, и его воле подчиняемся мы. Не для того льем мы свою кровь и кровь изменников-беков, не для того обнажили мы оружие и объявили газават, чтобы новые беки и шамхалы появились в горах. Нет… пока я жив, наибов у нас не будет.
— Но как же будут управляться люди? — наконец спросил Гамзат-бек. — Идет война с русскими, ведь нужны будут люди доверенные, управляющие на местах твоим именем.
— Очень просто, — ответил Гази-Магомед. — Старшин и кадиев народ должен выбирать сам. Он лучше знает свой аул, своих людей, и выбирать их нужно на один год, не больше.
— Но, имам, — не выдержал Шамиль, — народ может выбрать и недостойного, и труса.
Гази-Магомед улыбнулся:
— Если народ ошибется, он сам исправит свою ошибку, — снимет недостойного. А поставленный нами наиб или старшина будет опираться не на правду, а на силу. На тебя, Шамиль, на меня, на Гамзат-бека, на войско мюридов, — словом, на всех тех, кто прислал его. Подумай, сможет ли народ в ауле противостоять такому начальнику. Конечно, нет. Он будет бояться его. И наше святое дело будет запятнано.
Гази-Магомед надел папаху и медленно вышел во двор.
Гамзат и Шамиль переглянулись.
— По-моему, он ошибается, — тихо сказал Шамиль. — Без назначенных нами наибов и судей порядка и победы в войне не будет.
— Он прав, Шамиль, — горячо возразил Гамзат. — Мы и мюриды уже сейчас и в своих глазах и в глазах людей возвысились над ними. А пророк сделал всех нас равными, и рай одинаково ожидает всех.
Шамиль, ничего не отвечая Гамзату, молча пошел за Гази-Магомедом.
Через два дня имам в сопровождении восьми мюридов возвращался в Черкей из соседнего аула Кураная. Аул был небольшой, всего сорок дворов, но при его мечети находилась особенно любовно отделанная и уютная завия[50], и Гази-Магомед, как только представлялась возможность, посещал эту мечеть и подолгу в молитве и сосредоточенном раздумье проводил там время. Сейчас, когда развернулась большая война с русскими, он провел два дня в посте и молитве.
Подъезжая к Черкею, верстах в семи от аула имам увидел группу мюридов, человек в двадцать пять, из отряда шиха Али-Мурзы, сражавшегося с русскими довольно далеко отсюда. Мюриды почтительными приветствиями встретили имама. Они окружили его, жадно и восхищенно глядя в лицо Гази-Магомеда.
— Благословение аллаха и милость пророка да будут с вами, братья, — сказал имам. — Когда прибыли к нам и зачем так быстро возвращаетесь обратно?
— Имам, мы приехали в Черкей вчера утром. За сутки и мы, и наши кони отдохнули, а война с русскими не позволяет нам задерживаться в гостях, — ответил старший из мюридов, молодой тавлинец из Гоцатля.
— Знаю, — коротко сказал Гази-Магомед. — Зачем были в Черкее?
— Привезли арестованного мюрида, бывшего нашего командира, Герай-бека аварского… родича почтенного Гамзат-бека, да продлит аллах его дни!
50
Маленькая, расположенная при мечети каморка, в которой предаются размышлениям перед молитвой.