— А чего полезного, что он, — подполковник ткнул пальцем в переводчика, — что имам ваш — одна… братия, — спохватившись, закончил он.
— Нет! Имам болшой, умная чалавек… так говорит, вашблахородия, нелзя… Гази-Магомед — одна, а такой, как Идрис, — он показал на себя, — минога, сто, тристо ест…
— Поостеречься надо в словах, господин подполковник. Мы здесь как бы дипломаты и парламентеры, — сухо напомнил Небольсин.
— А что я? Здесь все свои, да и Идрис тоже наш, мирный чеченец… А говорить… Я ничего такого и не сказал.
— А им с тобой, вашброд, кушат не будет… — сказал Идрис.
— Это почему же?
— Нелзя, харам! Он чисты, святой чалавек… с тобой кушат нелзя.
Небольсин засмеялся.
— Это что ж, я поганый, что ли, а он… — покраснев от негодования, спросил Филимонов.
— Зачем поганы… может, и не поганы, а се равно — харам… — спокойно пояснил переводчик.
«А со мной он обедал, и не раз», — с удовлетворением подумал Булакович.
— Так игде кушат будешь? — коротко повторил переводчик.
— Здесь… устал с дороги, да и дела кое-какие, — поспешно ответил подполковник.
После завтрака, скромного и недолгого, Филимонов опять взялся за свои записи, а Небольсин и Булакович вышли во двор подышать воздухом и поговорить с сопровождавшими их казаками. Несколько мюридов прохаживались вдоль опушки, двое стояли у входа в саклю, где был имам. Стреноженные кони щипали траву; мальчишка-чеченец, вооруженный дедовским кинжалом, сидел возле коней, делая вид, будто не замечает появившихся русских.
— Кормили вас? — спросил Небольсин казаков, сидевших на траве возле расседланных коней.
— Кормили, чуреку и мяса дали, — ответил казак.
— И сыру ихнего по куску, — добавил второй. — А что, вашсокбродь, тута еще ночевать придется али до дому поедем?
— Пока не знаю… А что?
— Дак вроде б и ничаво, а так… Ходют вокруг, ровно волки, не глядят, ни слова не скажут… кабы не переводчик ихов, Ахметка, да наш, что с Грозной взяли, навряд ли и харчей дали б…
— Потерпите, ребята, до завтра, а там и домой, — пообещал Небольсин.
— Ваша блахородья, та сторона не ходи, тут гуляй, — появляясь из сакли, сказал Ахмед.
Казанский татарин был в потрепанной черкеске, высокой тавлинской папахе и солдатских штанах с малиновым кантом.
— Ну, как живешь, Ахмед? Садись возле, а то и поговорить не удастся, — усаживаясь на большой камень, сказал Булакович.
— Ничаво живем… Как Черкей ваши, — татарин запнулся, — пожигали, ушел оттеда… Старшина, который ты, ваша блахородья, жил, яво два сына убили, жена, невестка тоже… хата кругом жгли, нету аул болше, — покачал головой Ахмед.
— А как ты уцелел? — поинтересовался Булакович, но Ахмед, охваченный грустным воспоминанием, продолжал:
— Многа, очен многа чалвек убили в Черкей… И малчишка, и девка, и старики… огон горит, пушка бьет, солдаты штыком атака идет… се сакли горел… много народ пирапал… — покачивая головой, закончил он.
— Ну, а как ты спасся? — опять задал вопрос Булакович.
— Аллах помогал… Я тоже воевал, тоже мюрид был, имам мине назад послал… Твоя, гово́рит, язык нам надо, иди назад, позову… Не позвал, — вздохнул татарин. — Ночу се тихо-тихонко ушли… казак-дурак спал, ничего не видал… А ты опять блахородья стал? Апчер-прапорщик, дай аллах тебе енерал погон носить. Имам тебе узнал, имам тебе любит, хороший, говорит, Иван чалвек… — одобрительно сказал Ахмед.
Булаковичу стало и радостно и тоскливо от этих слов.
— Он хороший, Ахмед, а я… — и махнул рукой.
— Нет, ваша блахородья, ты чистый, правильны чалвек, и имам это знает, и Шамиль-эфенди тоже знает. Дай бох тебе долга, хороша жизня, — сказал Ахмед.
— Славный ты человек, Ахмед, мне про тебя много рассказывал Алексей Сергеич, — сказал Небольсин.
Татарин засмеялся.
— Он моя кунак, а игде солдат рука ранетый, котора с тобой чечен пошел? — поинтересовался Ахмед.
— Отпустили вчистую, домой поехал, — сказал Булакович.
— Домой, — задумчиво произнес татарин, — до-мой… своя детка, жана увидит… Эх, мине это аллах не дает, — грустно закончил он.
Вскоре русскую делегацию позвали к имаму.
Все привстали, когда русские вошли в саклю.
— Буюр[66], — показывая на длинную скамью, сказал Гази-Магомед.
Переводчики расположились, Ахмед слева от имама, Идрис — справа от подполковника.
Гази-Магомед достал из кожаной сумы пакет, перевязанный тонкой бечевой и по краям скрепленный личной печатью имама. Он что-то сказал Ахмеду, и тот медленно перевел.