— Отличный офицер! — похвалил царь.
— Его высокопревосходительство граф Иван Федорович Паскевич, лично знающий сего молодого офицера, сам представил его в штабс-капитаны после Елисаветпольской победы, — вставил Бенкендорф, умалчивая о письме Паскевича к нему.
— Так за что же произошла у них дуэль? — после недолгого молчания вновь заговорил Николай.
Упоминание о Паскевиче сразу расположило царя к офицеру, досель вовсе ему не известному.
— Граф, — он сочно повторил, — граф Паскевич не очень щедр на похвалы, значит, сей штабс-капитан…
— Небольсин! — подсказал Бенкендорф.
— Небольсин стоит этого внимания. Так из-за чего же произошла у него с князем картель?
Бенкендорф сделал скорбное лицо и, вздохнув, еле слышно произнес:
— К сожалению, государь, пролилась кровь из-за женщины… холопки, простой крепостной девки князя Голицына…
— Как женщины? Но ты же сказал, что дуэль эта вызвана совсем другой причиной.
— Совершенно справедливо, государь, — наклоняя голову, подтвердил Бенкендорф, — но это есть как бы предлог, причина же таится в ином. Князь Голицын вместе с некоторыми знакомыми ужинал в ресторации небезызвестного вашему величеству француза Андрие.
Царь слегка кивнул, продолжая слушать Бенкендорфа.
— Здесь же, за портьерой, находился и штабс-капитан, тоже проводивший вечер со своими друзьями. Князь Голицын, как вы знаете, государь, всегда кичился своим родом, возводя его чуть ли не к незапамятным временам Рюрика…
— И что же? — спросил явно заинтересованный царь.
— Вино, собеседники и сама тема их непозволительного разговора довели опьяневшего князя до того, что он… — шеф жандармов остановился.
— Продолжайте, Александр Христофорович, — постукивая пальцами о ботфорт, приказал царь.
— …что полковник Голицын, не стесняясь быть услышанным сидевшими в зале лицами, сказал, — Бенкендорф понизил голос, — что царствующая династия в России не самая древняя и знатная. Что бояре Романовы при московских царях всегда сидели ниже Голицыных, что Рюриковичей оттеснили от трона жалованные графы, худородные дворяне и остзейские бароны, — он чуть улыбнулся.
Николай холодно молчал.
— Сказано было и то, что при Годунове ваши предки, государь, на царских обедах садились только за вторые столы.
— Так, так! — наконец изрек Николай, еле сдерживая охвативший его гнев.
Бенкендорф был доволен. Он видел, что сообщение попало в цель.
— Кроме того, ваше величество, Голицын допустил еще одно оскорбление роду Романовых, а значит, и династии.
— Говори все, Александр. Христофорович, без утайки, — тихо попросил царь. Его холодные, цвета олова глаза загорелись.
— Князь позволил себе сказать, что царевна Софья Алексеевна, сестра Великого Петра, была любовницей его прадеда, Василия Голицына, и даже имела от него ребенка.
— Das ist doch eine alte lumpige vergessene und kaum wahrscheinliche Geschichte[31], — отвернувшись к окну, сказал царь.
— Вот в эту-то минуту появившийся из другого зала штабс-капитан и назвал Голицына лжецом и трусом.
— Это меняет дело, — тихо, как бы самому себе сказал царь.
— Не довольствуясь этой отвратительной ложью, князь Голицын и некоторые его друзья договорились даже до того, что их, потомков Рюриковичей, отпрысков знатных и древнейших фамилий, вы, государь, не допускаете до себя, заменяя русских дворян худородными графами из немцев, — тут Бенкендорф снова улыбнулся и показал на себя.
— Кто был с Голицыным? — с трудом проговорил царь. Бешенство и гнев охватили его.
— Два брата Мещерских, корнет лейб-гвардии Андрей и его брат, вашего величества камер-юнкер, Василий. Эти вели особенно непочтительный разговор с князем.
— Остальные? — коротко осведомился Николай.
— За столом присутствовали ротмистр кавалергардского полка граф Татищев и конногвардеец ротмистр Нейдгард, но сии офицеры участия в непозволительном разговоре не принимали и дважды останавливали пьяных Мещерских и Голицына.
— Что же сделал этот Небольсин?
— Он вышел из-за портьеры и назвал полковника лжецом и трусом. Этим, ваше величество, он оборвал недостойное поведение Голицына. Как видите, дуэль была вызвана обстоятельствами высшего порядка, — почтительно склоняя голову, пояснил Бенкендорф.
— Да… это меняет суть дела, — после минутного молчания повторил царь. Он взял гусиное перо, обмакнул его в чернильницу. — Но, Александр Христофорович, дуэль есть дуэль, и она запрещена мною в нашем государстве. — И царь, жирней чертой зачеркнув только что написанное, начертал: