Выбрать главу

Гитара с жалобным звоном упала обратно на кресло, а Шу – на постель. Под руку снова попался кусок мертвого металла с рунами. Мертвого и холодного. Как будет Тигренок завтра. Дурак. Какого демона он не бежит из города? Забыл, что Бастерхази положил на него глаз? Тупой троллий дысс!

Порыв вскочить, ураганом ворваться в теплую семейку маэстро и за шкирку оттащить Тигренка в безопасное место – в Хмирну? Или к себе в башню? – Шу подавила на корню. Сбежал? Ну и в болото его. Сам пусть заботится о своей безопасности, раз такой умник. А ей надо взять себя в руки и вспомнить о Дайме. Дайм… злые боги, за что ему-то досталась такая дурная возлюбленная…

Снова завернувшись в одеяло, Шу поплелась к зеркалу. Смотреть на себя она не собиралась – толку смотреть на бледное чучело? Надо сказать Дайму, что она сделала, как он велел. Или не сделала… а, неважно. Ласточка свободна, пусть себе поет.

– Светлого утра, – поздоровалась она, едва зеркало замерцало. – Дайм, забери этого дурня в Метропо…

Она осеклась, поняв, о чем просит, и одновременно – что Дайма нет. Есть лишь смятая постель, заговоренный сундук с бумагами, брошенная в кресло несвежая сорочка и записка на столе, придавленная алой розой. Записка?

Забрав ее прямо через зеркало, Шу прочитала:

«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя, Дайм».

Уронив листок, Шу упала на козетку и закрыла лицо ладонями. Одна. Она осталась совсем одна. Тигренок сбежал, Дайм уехал, все ее бросили. И это правильно – ничего иного темная колдунья не заслуживает. С чего она взяла, что Тигренок позволит ей и дальше играть с ним? И с чего вдруг Дайм должен простить ей любовника? Он не обязан носиться с ней, вытирать сопельки и жалеть, когда она сломает очередную игрушку. Ему нужна взрослая женщина, верная и надежная.

Или не женщина. А взрослый мужчина. Темный шер, которого он любил, любит и будет любить, что бы там себе не выдумывала глупая девчонка.

И эта записка… с чего она взяла, что «люблю» – ей, а не Бастерхази? Наверняка именно ему.

Поэтому ей следует вернуть записку и розу на место, пусть забирает тот, кого Дайм на самом деле любит. А она… ей…

Вдоволь пострадать не позволила Бален. Вихрем ворвалась в спальню, захлопнула окна, содрала с Шу одеяло и бросила в нее платьем.

– Одевайтесь, ваше высочество. И прекратите сырость! Еще немного, и во дворце заведутся лягушки.

Ни слова не говоря, Шу поднялась, влезла в платье.

Баль выругалась вполголоса, взяла ее за плечо и усадила перед зеркалом.

– А теперь сделай из этого пугала принцессу.

Шу промолчала. Пугало в зеркале было именно таким, как надо – бледным, всклокоченным и страшным. В точности, как рисуют ведьм в детских книжках. Разве нос недостаточно острый и длинный…

– Прекрати. Немедленно, – приказала Баль.

Ее злость завивалась хризолитовыми спиралями, резала пальцы и скрипела на зубах. Баль снова выругалась, на этот раз длиннее и громче. Сунула Шу в руки кружку с чем-то мутным и горячим. Шу отпила, сморщилась: горько! Ласковая рука подруги погладила ее по волосам.

– Пей, надо.

Она послушно допила гадость. Что-то было в кружке знакомое, но что, вспомнить не получалось. Да и не нужно это.

Тем временем Баль что-то еще говорила. Ее голос журчал и переливался зеленью, листья шуршали на ветру, пахло мокрым лесом, вокруг танцевали стрекозы…

– …да проснись же! – пробился сквозь шепот ветвей базарный ор Бален. – Рано помирать! Просыпайся, багдыть твою… – От последующих ее слов Шу, прожившая среди солдат большую часть жизни, поморщилась. Увидев, что она пришла в себя, Баль оборвала тираду и продолжила нормальным тоном. – Давай быстро рассказывай, что случилось. И не вздумай тут…

– Он ушел, – не дослушав, отозвалась Шу.

– Ушел?.. – Баль глянула на дождь за окном, затем на полоску звездного серебра, брошенную на пол. – Ты отпустила?

– Ушел. Сам. – Шу пожала плечами. – Ласточки не поют в неволе.

– А… давно пора! – Баль усмехнулась. – И нечего страдать. Любит – вернется, не любит – пошел к зургам. Да, о зургах. Тебе сестра передала.

Перед глазами Шу очутилась надушенная вербеной записка со сломанной печатью. И буквы кто-то размазал… Откуда-то с потолка упала крупная капля, посадив на дорогой бумаге с монограммой мокрое пятно. За ней – вторая.

– Снова сырость, – проворчала Бален и отобрала записку. – Ладно, слушай. Наше высочество, тут ворох политесов, изволит… Высочество много чего изволит, жаль не провалиться в Ургаш, э… посвященный культуре дружественных ире музыкальный вечер и что-то там такое… Если по-человечески, твоя сестра изволит хотеть наложить лапу на твоего менестреля. Бастерхази он понравился. – Фыркнув, Бален бросила записку на столик. – Я отвечу, чтоб засунула себе свое хотение?..