Палубы завалены скарбом переселенцев: бесчисленными узлами, мешками, корзинами, сундучками, деревянными клетками с курами, запелёнутым в тряпье разнообразным крестьянским инструментарием, швейными машинками Зингера, тульскими самоварами, саратовскими гармошками и многим другим, необходимым для жизни, и это свидетельствует о том, что люди, спалив за собой все мосты, приехали сюда навсегда.
Они стоят и смотрят, как впереди, прямо из воды, вырастает город. Сначала показываются каменистые верхушки голых сопок, потом их склоны с редкими, беспорядочно разбросанными домишками. Но чем ниже к морю, тем больше виднеется домов, и среди них немало каменных. По правую руку белым утесом возвышается собор.
Молодая крестьянка с измождённым лицом – следствие пятидесятидневного плавания – прижимает к груди ребенка и со страхом глядит на бесконечные, обтёсанные ветрами сопки, губы её шевелятся – творят молитву. Рядом с ней старуха – мать или свекровь – сидит на узлах, как наседка на яйцах, и сердито смотрит на берег, она заранее ненавидит эту чужую землю, в которую ей скоро предстоит лечь. Её сын или зять, мужик в ветхом долгополом азяме[15], смущённо теребит свою чёрную бороду, оглядывая город, словно прикидывая: не шило ли на мыло сменял.
Одна из тех, что в шляпках, судя по всему, жена вон того лейтенанта флота, зло кусает хорошенькие губки. Да, сударыня, это вам не Европа, не Гельсингфорс, где раньше служил ваш супруг. Но не отчаивайтесь, он у вас, видать, служака, вон как придирчиво рассматривает корабли, стоящие на рейде; сделает лейтенант карьеру, получит повышение и снова увезет вас в европы!
Среди пассажиров, как это обычно водится, обнаруживается один, который не впервые приезжает во Владивосток; находясь в центре внимания, слегка рисуясь, он тычет тростью в окружающий пейзаж:
— Это, господа, гора Тигровая, а вон та – Орлиное Гнездо… А вон там так называемый Гнилой Угол, оттуда непогоды приходят…
Все слушают и пугаются, и только мальчишка-гимназист, сын врача из Киева, поклонник Майн-Рида и Купера, возбуждённо блестит глазами, считая себя счастливцем: жить в таком диком и экзотическом краю!
«Хабаровск» меж тем, подталкиваемый буксирами, подвалил к причальной стенке Коммерческой пристани, ошвартовался возле шхун «Авось», принадлежащей купцу 1-й гильдии Суворову, и «Надежда» – собственность знаменитого дельца Бринера, которому, кстати говоря, принадлежала едва ли не половина всех коммерческих судов, приписанных к Владивостокскому порту.
— «Надежда»! «Авось»! — читают пассажиры и усмехаются иронии судьбы, поставившей эти шхуны рядом друг с другом и с пароходом, привезшим переселенцев, среди которых очень многие надеялись на авось.
По трапу, переброшенному с борта «Хабаровска» на берег, пассажиры спускаются на пристань, и здесь их пути расходятся. Одни берут носильщиков и извозчиков, раскланиваются с капитаном, и катят в гостиницы; другие долго выгружаются, долго считают детей и узлы и надолго располагаются табором прямо на причале, доставая нехитрую снедь. Потом бабы остаются с детьми, а мужики бредут в город, с трудом находят переселенческое управление и там, толпясь в душном зале, робея и потея, смиренно ждут, пока на них обратит внимание брюзгливый чиновник – «кувшинное рыло», который и решит их судьбу.
Крестьянин села Завадовки Сквирского уезда Киевской губернии Конон Ковальчук отвалился на переезд с «батькивщины» на «зэлэный клын» не только потому, что был малоземельным, но и многодетным. Его вместе с семьёй и другими украинскими переселенцами посадили во Владивостоке в товарный поезд и отправили в Никольск-Уссурийский, а точнее, на станцию Кетрицево, где были построены для них временные бараки. Там Ковальчуки ждали отправки их на постоянное местожительство и постепенно проедались, потому что работы не было.
Один из многочисленных сынов Конона, двенадцатилетний Ефим, был упрямым и любознательным хлопцем. Упрямство позволило ему целых три года ходить в школу: самодур-учитель за что-то невзлюбил Ефима и драл его немилосердно, тот плакал, но школу не бросал. А о его любознательности ходили в семье легенды. Старший брат Никифор шутил, что у Ефима самым первым словом было не «мама», а «почему». Школу все равно пришлось оставить: отцу нужны были помощники, и теперь её заменяли книжки, читал он много и всё подряд.