Глава IV
Владивостокский обыватель с радостью проводил страшный пятый год и с надеждой встретил шестой: «Авось кончится смута!» Опохмелившись стопкой-другой казёнки и закусив грибочками собственного посола, он впервые за много дней вышел из дому, дабы узнать, что в мире деется. По-прежнему не работали телеграф и почта, бастовала железная дорога, и новости, казалось бы, узнавать неоткуда, но у обывателей свой надёжный источник информации – сосед, между прочим, такой же обыватель.
— Арестован доктор Ланковский…
— Что вы говорите?! Такой приличный господин…
— И главарь солдатни Шпур тоже…
— Ну, этого давно пора! Мутит воду!..
Новостей для первых десяти дней нового года оказалось много. Власти, возглавляемые вновь испечённым, решительным комендантом, перешли в контрнаступление против гарнизона крепости и населения города. Владивосток наводнили казаки; зорко посматривая по сторонам, они гарцевали по улицам, особенно часто крейсируя возле военного порта. День ото дня усиливались репрессии: аресты, увольнения, высылки, вновь было подтверждено о запрещении нижним чинам посещать митинги – Селиванов всё туже закручивал гайки и рано или поздно должен был сорвать резьбу…
Новость, которую обыватель узнавал сейчас от соседа, многие узнали вчера, 9 января, во дворе этнографического музея. Здесь, неподалеку от царской арки, было излюбленное место городского «веча» – митингов, чаще всего импровизированных. И в этот раз здесь собрался митинг, посвящённый годовщине Кровавого воскресенья. Ораторы один за другим поднимались на каменное крыльцо музея, с гневом говорили о преступлении царя, расстрелявшего рабочих.
По ступенькам легко взбежал высокий юноша в чёрной шинели. Шпики, вкраплённые в толпу, узнали в нём студента Восточного института Григория Воложанина. Он сорвал с головы фуражку с наушниками, обнажив белокурую голову, и громко, прерывистым от волнения голосом запел:
Вы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной к народу,
Вы отдали всё, что могли, за него,
За честь его, жизнь и свободу!..
Люди, стоящие вокруг крыльца, тоже сняли фуражки, папахи, треухи и запели – кто знал слова – знаменитую песню неизвестного автора.
В толпу врезался, мигом пробуравил её и встал на крыльце рядом с Григорием низкорослый солдат в чёрной лохматой папахе, с погонами ефрейтора. «Кириллов, член комитета!» — отметили филеры.
— Товарищи! Арестован председатель комитета нижних чинов Шпур! Ещё раньше взяли доктора Ланковского! Это прямой вызов коменданта Селиванова нам! Все на митинг, который состоится завтра в цирке Боровикса! Добьёмся освобождения наших товарищей!
Гарнизон начал спешно вооружаться.
В Сибирском флотском экипаже…
— Стёпа! Глянь! Винтовки грузят на подводы!
— Братва! Офицеры увозят оружие?
— Это мы ещё будем посмотреть! Во двор, хлопцы!
— Господа нижние чины! Это приказ комиссара Гассе!
— А нам на…ать на той приказ!
— Призываю к вашему благоразумию…
— Отойдите, господа офицеры, по-хорошему!
— Не лапай, говорю! Ложи назад! И манлихер[9] свой ложи!
— Вот так-то лучше!
— Разбирай винтовки, товарищи! На митинг пойдём с оружием!
На крейсере «Терек»…
— Лейтенант, что за безобразие? Почему команда во фронте?
— Отказались разойтись, несмотря на приказания вахтенного начальника и старшего офицера.
— Чего они хотят?
— Они требуют оружие!
— Что-о?
— Оружие. Собираются идти на митинг кого-то там освобождать…
— Да это же бунт! «Потёмкин»! На моём корабле бунт!..
— У соседей, на «Жемчуге» то же самое, господин кавторанг! Команда вооружилась и самовольно сошла на берег.
— У меня этого не будет! Я сам встану у трапа и не пропущу ни одного матроса!
— Я бы не рекомендовал, господин кавторанг…
В Уссурийском железнодорожном батальоне…
— Товарищи солдаты! Я, как представитель комитета нижних чинов, прошу вас взять под охрану наш митинг: не исключено, что черносотенцы попытаются поджечь цирк…