Из соседней с ними камеры был освобожден полупьяный, ещё не проспавшийся прапорщик. Солдаты не знали, что он посажен за дебош в городском саду, и встретили его как героя. А он, обалдело хлопая красными бугорками век, тщетно пытался понять, что происходит. Так и не поняв, он пригласил своих освободителей в кабак, самоуверенно заявив, что всех угощает…
Но было не до вина, делалась революция, и все были опьянены сознанием близкой победы!
Взятие крепостной гауптвахты послужило сигналом к началу восстания во Владивостоке и массовому бегству из города тех, у кого были основания бежать.
И снова, как в октябре прошлого года, словно на дерби, помчались из города коляски генералов и адмиралов, начальника жандармского отделения Заваловича, полицеймейстера Чернова, городского головы черносотенца Панова, начальника штаба крепости Май-Маевского…
Из донесения и. д. коменданта крепости генерал-майора Артамонова главнокомандующему.
«Полковник Май-Маевский… бросил свой пост в тяжёлую минуту, покинув на произвол судьбы штаб со всеми документами крепости…»[11]
Переоделись в штатское и скрылись многие офицеры армии и флота, чины жандармерии и полиции, покинули город казаки-нерчинцы и воинские подразделения, принимавшие участие в расстреле демонстрации 10 января. Только губернатор Приморской области Флуг остался в своем белом особняке на Светланской: генерала сковал жесточайший приступ подагры.
Кое-кого из начальства схватили в пригородах Владивостока. Солдаты запросили исполком нижних чинов о судьбе арестованных, на что Шпур ответил:
— Отпустить. Победители должны быть великодушными!
Но сам председатель не чувствовал себя победителем. Выйдя на свободу и увидев, что творится в городе, он испугался. Он не думал, что революционное движение приобретет такой размах. Шпур сидел в помещении кадровой команды Уссурийской железной дороги, отведенном исполкому, грыз ногти и думал над словами Ланковского о выпущенном из бутылки джине.
В комнату вбежал член комитета ефрейтор Кириллов. Его круглое юношеское лицо разрумянилось на морозе, глаза возбужденно блестели.
— Товарищ председатель! Город в наших руках! Как казачишки драпали!.. Гарнизон ждет указаний о дальнейших действиях.
— Что? Ах да. Надо успокоить части…
— Как успокоить? — опешил Кириллов.
— Как, как! — раздражённо проговорил Шпур, без надобности переставляя на столе мраморное пресс-папье, чернильницу, пепельницу, сделанную из снарядной гильзы. — Так успокоить, чтобы был революционный порядок, чтобы не дать повода для кровопролития, хватит уже крови!
— Но ведь город в наших…
— Попрошу не спорить! — истерически выкрикнул Шпур. — Я председатель комитета и знаю, что делаю!
Кириллов пристально посмотрел на него и молча вышел. Шпур схватил карандаш и начал быстро писать.
Из телефонограммы председателя исполкома частям Владивостокского гарнизона.
«Циркулярно. Всем нижним чинам. Товарищи! Сегодня 32-й полк и Иннокентьевская батарея… освободили арестованных… Селиванов сильно ранен, но остались… его сподвижники и казаки. Успокойтесь, но будьте настороже. Надо помнить наш девиз: «Один за всех, все за одного!» Шпур».
Когда эту маловразумительную телефонограмму получили в частях, только недоуменно пожали плечами: где же конкретные указания комитета? Их, как и раньше, не было…
Вечером Шпур выступил с такой же маловразумительной и сумбурной речью на митинге у этнографического музея. Слушатели из нее поняли только одно: их призывают к спокойствию, к «миру» с властями.
— Это кто такой? Кто такой? — сердито спрашивал солдат по прозвищу Пенёк с Иннокентьевки у своих соседей.
— Та Шпур той, хиба не чул?
— Так это тот самый, которого мы вызволяли? Вот ить паскуда! Ить скоко людей полегло через него! А он – мириться!..
Весь другой день растерянный Шпур сидел в кабинете, обхватив голову руками и устремив бессмысленный взор перед собой; лишь когда кто-нибудь входил, председатель выходил из транса и делал вид, что работает: что-то писал или звонил по телефону.
Из всех членов исполнительного комитета нижних чинов активно действовали только двое: ефрейтор Кириллов и рядовой Кругликов. Они послали отряд матросов во главе со Степаном Починкиным захватить центральную телефонную станцию, выслали патрули на улицы, поставили охрану у продовольственных магазинов. Они делегировали унтер-офицера Первака на ледокол «Надёжный», экипаж которого перешёл на сторону восставших и отказался проводить суда, и порт, таким образом, оказался заперт. На суше «ворота» города были заперты ещё надежнее: день и ночь дорогу, ведущую в крепость, держали под прицелом орудия и пулемёты пригородных фортов.
[11]
Это первое бегство В. 3. Май-Маевского от революции. Ему, впоследствии известному белогвардейскому генералу, этот опыт пригодится во время гражданской войны. — В. Щ.