Единственное, что ухудшало его безмятежное настроение, – это казаки. Их конные и пешие патрули маячили повсюду и, по мнению Ивана, портили весь пейзаж. Уже дважды они проверяли документы у матроса, на третий раз он не выдержал и пустил им вдогонку пышный замоскворецкий мат. Пока казаки разворачивали коней, Иван юркнул в подворотню.
В Жариковском саду с крутых стен оврага с визгом и смехом летала на салазках счастливая и сопливая ребятня; бранчливые няньки спасали коляски с барчуками от этого опасного соседства, несколько чумазых подростков-подмастерьев, используя обеденный перерыв в заводе, догуливали детство – пулялись снежками.
— «Вот и Офицерская слободка!» — определился на местности Иван и подивился тому, что так быстро пришёл. Он не спеша шёл вдоль ряда коттеджей и мурлыкал старую трактирную песенку, приличествующую случаю: «Где эта улица, где этот дом, где эта барышня… черт её забодай!» Вспомнив о барыне, обстоятельства знакомства с нею, улыбнулся и покачал головой.
…Это было полмесяца назад. Рублёв, служивший ещё в экипаже, был в увольнении и слонялся по Семёновскому базару, раздумывая, как бы поинтереснее потратить единственный рубль. Весёлый полупьяный бродяга, мечтая ещё об одном шкалике, кричал:
— А вот кому картуз, почти новый! Дедушка всего два раза надевал! За «канарейку»[13] отдам и плакать буду!
— Мадама! Капитана! — взывал к прохожим и кланялся, тряся косами, молодой китаец. — Еси хуандзю, бери мало-мало – высыкусно!..
— Пирожки с требухой и горячей ухой! Пирожки с пылу-жару, а уха полна навару! От ухи не утащишь за ухи!
— Пампушки! Пампушки!
Соблазнов было много, но матрос не спешил: он приценялся к различным яствам, торговался, кричал в приторном негодовании лавочникам: «Креста на тебе нету!», без стеснения брал жменями «на пробу», потом плевался и отходил, ничего не купив, – словом, вёл себя как бывалый московский покупатель, прошедший суровую школу Сухаревки и Хитрова рынка. Наконец не выдержал и, повинуясь ворчливому голосу пустого желудка, бросился очертя голову тратить свой целковый направо и налево. Отощавший на скудных казённых харчах, он пировал, беспорядочно насыщаясь русской и восточной снедью: горячим пивом с камчатским балыком, пампушками с варенцом, сбитнем с блинами… Потом, набив один карман сушёной корюшкой, другой – сладкими китайскими яблочками, бесцельно пошёл прочь от базара. Случайно он забрёл на Миллионку.
Уже стемнело. В одном из тупичков, у глухой кирпичной стены, наполовину скрытые высоким голубым сугробом, копошились какие-то серые тени, раздавались глухие проклятья и крики о помощи. Сценка была настолько обычной для этого весёлого квартала, что прохожие спешили мимо, даже не поворачивая головы.
Иван обычно ввязывался в драку даже не осведомляясь, кого и за что бьют. Тут же налицо была явная несправедливость: трое терзали одного. Иван быстро снял с себя флотский ремень, обмотал один конец вокруг кисти правой руки, оставив свободным другой конец с массивной бляхой, и молча кинулся к стене. Его заметили только тогда, когда, коротко взмахнув, он с потягом ударил ближайшего к нему грабителя. Тот, дико взвизгнув, отшатнулся. Двое других бросили свою жертву, пригнувшись и злобно матерясь, двинулись на Ивана. У одного в руке блеснула полоска стали, нож держали умело: клинком вверх. Матрос обманно попятился, но тут же сделал рывок вперёд и носком тяжёлого сапога ударил по вооружённой руке. Нож вылетел и бесшумно канул в снег. Не давая бандитам времени опомниться, Иван вновь пустил в ход матросский кистень. «Где же третий?» — мелькнула мысль. И тотчас третий дал знать о себе: зайдя Рублёву за спину, обрушил ему на затылок страшный удар. «Кастет!» Острая боль пронизала череп, достала до сердца. Матрос устоял на ногах, со стоном повернулся, ища врага. Но тот уже ретировался в темноту, дружки исчезли ещё раньше.
Иван тяжело осел в сугроб. Голова гудела. Он снял башлык и бескозырку, ощупал затылок. Волосы были липкими. Он приложил к ране снег, зачерпнул ещё горсть и отправил в рот. Посидел, подождал. Вроде полегчало, затылок занемел. С трудом поднялся, огляделся по сторонам. «А корешок-то мой неизвестный тоже тягу дал! — невесело усмехнулся Иван. — А может, он тоже из тех, не поделили там чего, вот и грызлись».