почти пятнадцать лет назад, — работа в Берлине для многих тоже была пределом желаний, но только не для него, он уже тогда понял, как иллюзорны надежды, связанные с этой работой. А то, что денег здесь платили больше, еще не значило, что их было больше. Еженедельными танцульками можно наслаждаться и дома, в Альт-Шрадове, если не полениться и проехаться на велосипеде в Ломсдорф или Петчен, кино тоже показывали по пятницам в соседней гостинице, а уж три-четыре раза в год можно съездить в Берлин в театры и музеи, посещая их, таким образом, даже чаще, чем большинство берлинцев, которые разве что из газет знают о достопримечательностях своего города, а сами, как и деревенские жители, после работы забираются в свои квартиры, чтобы с помощью телевизора создать себе иллюзию общения со всем миром, необходимую им в их одиночестве, вне города не ощущаемом с такой остротой. Как страдал он первое время, чувствуя себя затерянным в безымянной столичной толпе! Ведь он привык здороваться с каждым человеком на улице, знать о каждом, откуда он и кто он, что делает и думает, и исходя из этого заключать, как тот относится к нему. Лишь с трудом он понял наконец, что его всегда живой интерес к соседям расценивается как навязчивое любопытство, что участливость и готовность помочь воспринимались как нежелательное вмешательство; он был отлучен, изолирован, поскольку не считался с изолирующими людей обычаями. Конечно, в своем молодом задоре он бывал в те времена зачастую невыносим, взять, к примеру, его первую практику здесь, в библиотеке, которая тогда выглядела малопривлекательно (мрачные темно-зеленые и серые стены и мебель, забитые досками окна; свободный доступ читателей к полкам, разумеется, был еще запрещен, хотя кое-что уже перестроили: старое задвижное окно переделали в открытый стенд); здесь, где недостаточно образованный начальник пытался перестроить механизм, законы которого еще не познал, кучка закоснелых сотрудников сопротивлялась этому, а любознательные практиканты стояли перед моральной дилеммой: имеют ли они право перенимать знания, щедро предлагаемые теми самыми людьми, с которыми они впоследствии намерены бороться, — здесь он стал непопулярен у обеих партий, ибо не считался с неписанным правилом большого города: место службы и место жительства не должны иметь ничего общего. Пропасть между начальником (настоящим героем первых послевоенных лет, Фредом Мантеком, Крач наверняка слышал о нем) и библиотекаршами так огорчала его, что он, исполненный миссионерского усердия, вторгался в частную жизнь, пугал домашних, спутывал планы вечернего и воскресного отдыха, срывал праздники, говорил, говорил, пока его не выставляли за дверь или не засыпали на его глазах. Достичь чего-либо таким путем он, естественно, не мог, только врагов приобретал, что воистину не входило в его намерения, так как он очень любил этих пожилых дам, ежечасно учился чему-нибудь у них, и навсегда остался им благодарен, ценил их жизненный опыт, их доброту, образованность, их поистине необъятные знания, их профессиональную увлеченность, уважал даже их взгляды, которые считал хотя и благородными, но устаревшими, и надеялся в один прекрасный вечер переубедить их. Он так нуждался в друзьях! Ведь с чисто психологической точки зрения (правда, всегда опасной) его яростное стремление всех обращать в свою веру порождено было, пожалуй, в первую очередь этим проклятым одиночеством в большом городе. Но раз уж речь зашла о большом городе, то что, собственно, если рассуждать совершенно трезво, он дает? Разве в Лейпциге, Дрездене, Галле или Ростоке город ощущается меньше, чем в этом фрагменте, в этом обломке монеты, выдающем себя за целое, в этом уродливом скопище влившихся друг в друга предместий, окруживших уцелевший обрубок городского центра, улицы которого вели в никуда? Что дает тебе этот большой город, если, к примеру, ты живешь в Вильгельмсру, а подруга — в Вильгельмсхагене? Гораздо скорее можно добраться из Альт-Шрадова в Вендиш-Риц или из Галле в Лейпциг. А берлинцы, эта дерзкая порода людей с острым языком и золотым сердцем, черпающих ежедневно свое знаменитое остроумие из «Берлинер цайтунг»? Трамвайные кондукторы в Дрездене и Эрфурте куда вежливей. Что же касается библиотечной работы, то чему-либо научиться тут можно не больше, чем в других городах, может быть даже меньше, так как тут негде развернуться. Все здесь варится в собственном соку, и провинциальности, пожалуй, больше, чем в самом маленьком районном городишке, где каждый может что-то извлечь из связи с другими городами, с округами и деревней. Конечно, работа в такой огромной библиотеке имела свои прелести, но в деревне она приносит больше удовлетворения. Ведь не секрет, как неважно там еще обстояли дела, этого нельзя не заметить даже по самым радужным статистическим отчетам. Ну что это были за библиотеки, в Альт-Шрадове например (других он не знал как истый, ограниченный берлинец)? Должно быть, там, с тех пор как он, юный садовод, влюбленный в литературу, уехал, никто больше и не заботится о той полсотне книг, что прибыли однажды в конце сороковых годов в ящике и теперь большей частью уже устарели. Профессионального библиотекаря там никогда не было, а теперь и вообще никакого нет. Его отец, двадцать лет проучительствовавший в деревне (в сорок пятом его уволили как попутчика, а когда в сорок восьмом предложили вернуться, он отказался, потому что стал цветоводом), каждую неделю писал об этом в письмах, таких длинных, какими могут быть только письма пенсионеров. Да, работа в отдаленном районе — вот настоящее дело! Это работа не только с книгами, это прежде всего работа с людьми, ощутимая, результативная работа; словно врезаешься плугом в целину и каждый раз, дойдя до конца борозды, окидываешь взглядом вспаханное. А ведь именно об этом в конечном счете и мечтает каждый библиотекарь: зримые результаты, которых, в общем-то, обычно не бывает. Можно ли увидеть своими глазами непосредственное воздействие литературы? Прочитаешь об этом в газете — почешешь в затылке и останешься при своем мнении. Только этим и можно объяснить, что многие библиотекари с увлечением занимаются статистикой, систематизацией, классификацией и легко становятся смешными в глазах посторонних, особенно женщины, если у них нет ни детей, ни мужа и они живут ради шифров и каталогов, старея, как и эти последние, — к примеру, коллега Вестерман, которая в бытность его практикантом была еще вполне привлекательна, самая молодая из дам, отравлявших жизнь Фреду Мантеку, и одна из самых агрессивных, не упускавшая случая обличить не только невежество Мантека, но в его лице и варварство новых властей, однако не принявшая ни одного из предложений работать в Нойкёльне, Шарлоттенбурге или Райникендорфе [2] (кстати сказать, ее тогдашнее место жительства), хотя тут ей работать становилось все нестерпимее, а позднее, когда уже нельзя было иначе, она даже переехала сюда и сегодня все еще изнывает под его, Карла, руководством, как изнывала в свое время под руководством Мантека, но из года в год знакомит практикантов и учеников с техникой библиотечного дела, работает беззаветно, безупречно, точно, всегда на месте, без нее застопорился бы весь библиотечный механизм, она — столп, так сказать капитальная стена, невзрачная, замшелая, целые поколения всезнающих молодых людей презирали ее и, обучившись у нее, прошмыгивали мимо, подхлестываемые честолюбием, которого у нее не было, всегда готовые к громким декларациям, которых от нее никто никогда не слышал, — да, комическая фигура, прямо-таки для инвентарной описи, человек, отдавший свое сердце одной лишь этой библиотеке. Странно, кстати, и объяснимо скорее исторически, нежели биологически, что отказ от славы, признания, карьеры, повышенного оклада (нельзя недооценивать эти важные побудительные стимулы, от которых зависят изменения в сознании человека), отсутствие честолюбия, готовность к бескорыстному служению гораздо чаще встречаются среди женщин, чем среди мужчин. Но это не означает, что все женщины таковы, бывают и исключения (коллега Бродер, к примеру), но разве они не подтверждают правило, и разве это случайность, что на них лежит странный, не слишком приятный отпечаток мужеподобия? Так говорил Карл и в своем замешательстве говорил слишком много, до самого обеда, как уже сказано, и испугался, когда заметил, что окольными путями, но все-таки добрался до Бродер, и обрадовался, когда коллега Завацки просунула голову в дверь, чтобы напомнить об обеде. На лице Крача за все это время ничто не отразилось.