Как ждала Офимья силушку из чиста поля,
Не могла она дождаться силы из чиста поля.
Наняла-то она силушки еще две тысячи,
Она трех сыновей да воеводами.
Поезжают сыновья, сами плачут же:
«Не побить нам Хотенушка во чистом поле».
А пошла-то ведь силушка во чисто поле.
И завидел Хотенушко силу во чистом поле,
Он поехал-то ко силушке ко великоей.
Он приехал-то ко силушке великоей,
Он сам говорил да таковы слова:
«А охочая ли силушка или невольная?» —
«Мы охочая же силушка наемная».
Зачал Хотенушко по силушке поезживать:
Он куда ни приедет — улицей валит,
Он назад отмахнет, дак площадью.
Он прибил-то всю силушку до единого,
А трех-то братьев живком схватил,
Он живком их схватил, волосами связал,
Волосами связал, через коня бросил,
Он привез-то братьев ко белу шатру.
Ждала Офимья силушку из чиста поля,
Не могла она дождаться силы из чиста поля.
Наняла она силушки еще три тысячи,
Она трех сыновей — воеводами.
Пошли сыновья, сами плачут же:
«Не побить нам Хотенушка во чистом поле».
Завидел Хотенушко силу на чистом поле, —
Он поехал-то ко силушке великоей,
Он спрашивал у силушки великоей:
«Вы охочая ли сила или невольная?»
Отвечает-то силушка великая:
«Мы охочая ведь силушка наемная».
Зачал Хотенушко по силушке поезживать:
Он куда ни приедет — улицей валит,
Он назад отмахнет, дак площадью.
Он прибил-то ведь силушку до единого.
А он трех сыновей да живком схватил,
Он живком их схватил, волосами связал,
Волосами их связал, через коня бросил,
Он привез братьев да ко белу шатру.
Ждала Офимья силушку из чиста поля,
Не могла она дождаться силы из чиста поля.
Сряжался Хотенушко в красен Киев-град
А везти-то девять сынов на выкуп всех.
Приезжает к Офимье да к Чусовой вдове,
Он и сам говорит да таковы слова:
«Уж ты ой еси, Офимья Чусова жена!
Выкупай-ко своих да девять сынов».
Он и ткнул-то копье да во сыру землю,
Долгомерное ратовище семь сажон:
«А ты осыпь мое копье красным золотом,
Красным золотом осыпь да чистым серебром,
Дак отдам я тебе нонче девять сынов».
Да на это Офимья согласилася.
Покатили тут золото телегами,
Обсыпали копье его долгомерное, —
Не хватило обсыпать одной четверти.
Говорит тут Офимья Чусова жена:
«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!
Ты возьми-ко у меня Чайну прекрасную,
Ты возьми-ко ее за четверть за себя взамуж».
Согласился Хотенушко сын Блудович:
Он взял-то Чайну прекрасную,
Он отдал девять сынов на выкуп всех.
ДАНИЛА ДЕНИСЬЕВИЧ[101]
У князя было у Владимира,
У киевского солнышка Сеславича
Было пированьице почестное,
Честно и хвально, больно радошно
На многи князья и бояра,
На сильных могучих богатырей.
Вполсыта бояра наедалися,
Вполпьяна бояра напивалися,
Промеж себя бояра похвалялися:
Сильный хвалится силою,
Богатый хвалится богачеством;
Купцы-то хвалятся товарами,
Товарами хвалятся заморскими;
Бояра-то хвалятся поместьями,
Они хвалятся вотчинами.
Один только не хвалится Данила Денисьевич.
Тут возговорит сам Володимир-князь:
«Ох ты гой еси, Данилушка Денисьевич!
Еще что ты у меня ничем не хвалишься?
Али нечем тебе похвалитися?
Али нету у тебя золотой казны?
Али нету у тебя молодой жены?
Али нету у тебя платья цветного?»
Ответ держит Данила Денисьевич:
«Уж ты батюшка наш, Володимир-князь!
Есть у меня золота казна,
Еще есть у меня молода жена,
Еще есть у меня и платье цветное;
Нешто так я это призадумался».
Тут пошел Данила с широка двора.
Тут возговорит сам Володимир-князь:
«Ох вы гой есте, мои князья-бояра!
Уж вы все у меня переженены,
Только я один холост хожу;
Вы ищите мне невестушку хорошую,
Вы хорошую и пригожую,
Чтоб лицом красна и умом сверстна,
Чтоб умела русскую грамоту
И четью-петью церковному,
Чтобы было кого назвать вам матушкой,
Величать бы государыней».
Из-за левой было из-за сторонушки
Тут возговорит Мишаточка Путятин сын:
«Уж ты батюшка Володимир-князь!
Много я езжал по иным землям,
Много видал я королевичен,
Много видал и из ума пытал:
Котора лицом красна — умом не сверстна,
Котора умом сверстна — лицом не красна.
Не нахаживал я такой красавицы,
Не видывал я этакой пригожницы, —
Как у того ли у Данилы у Денисьевича.
Еще та ли Василиса Никулична:
И лицом она красна, и умом сверстна,
И русскую умеет больно грамоту,
И четью-петью горазда церковному;
Еще было бы кого назвать нам матушкой,
Величать нам государыней!»
Это слово больно князю не показалося,
Володимиру словечко не полюбилося,
Тут возговорит сам батюшка Володимир-князь:
«Еще где это видано, где слыхано:
От живого мужа жену отнять!»
Приказал Мишаточку казнить-вешати.
А Мишаточка Путятин приметлив был,
На иную на сторону перекинулся:
«Уж ты батюшка Володимир-князь!
Погоди меня скоро казнить-вешати,
Прикажи, государь, слово молвити».
Приказал ему Володимир слово молвити:
«Мы Данилушку пошлем во чисто поле,
Во те ли луга Леванидовы,
Мы ко ключику пошлем ко гремячему,
Велим поймать птичку-белогорлицу,
Принести ее к обеду княженецкому;
Что еще убить ему льва лютого,
Принести его к обеду княженецкому».
Это слово князю больно показалося,
Володимиру словечко полюбилося.
Тут возговорит старый казак,
Старый казак Илья Муромец:
«Уж ты батюшка Володимир-князь!
Изведешь ты ясного сокола:
Не поймать тебе белой лебеди!»
Это слово князю не показалося,
Посадил Илью Муромца во погреб.
вернуться
Еще где это слыхано, где видано —
Брат на брата со боем идет?!
101
57. Данила Денисьевич.
Мы видели Владимира, помогающего Алеше Поповичу завладеть женой Добрыни. Здесь князь губит одного из лучших богатырей, чтобы взять его жену. Илью Муромца, осмелившегося осудить преступное намерение князя, он сажает «во погреб». Данила должен погибнуть на охоте, но он остается жив. И этим вызвано выступление против него «силы русской». В печатаемом варианте эпизод охоты выпал, и может показаться, что недоброжелатели догоняют Данилу. На самом деле они встречают его на обратном пути. В условиях феодальных междоусобий русские люди убивали друг друга. Именно это неприемлет Данила. Он мог бороться и с выступившими против него богатырями, но: