Как Владимир князь да стольнокиевский
Поразгневался на старого казака Илью Муромца,
Засадил его во погреб во глубокиий,
Во глубокий погреб во холодныий
Да на три-то года поры-времени.
А у славного у князя у Владимира
Была дочь да одинакая,
Она видит: это дело есть немалое,
Что посадил Владимир князь да стольнокиевский
Старого казака Илью Муромца
В тот во погреб во холодныи.
А он мог бы постоять один за веру, за отечество,
Мог бы постоять один за Киев-град,
Мог бы постоять один за церкви за соборные,
Мог бы поберечь он князя да Владимира,
Мог бы поберечь Опраксу Королевичну.
Приказала сделать да ключи поддельные,
Положила-то людей да потаенныих,
Приказала-то на погреб на холодныи
Да снести перины да подушечки пуховые,
Одеяла приказала снести теплые,
Она ествушку поставить да хорошую
И одежду сменять с нова-на́-ново
Тому старому казаку Илье Муромцу.
А Владимир-князь про то не ведает.
И воспылал-то тут собака Калин-царь на Киев-град,
И хотит он разорить да стольный Киев-град,
Чернедь-мужичков он всех повырубить,
Божьи церкви все на дым спустить,
Князю-то Владимиру да голова срубить
Да со той Опраксой Королевичной.
Посылает-то собака Калин-царь посланника,
А посланника во стольный Киев-град,
И дает ему он грамоту посыльную.
И посланнику-то он наказывал:
«Как поедешь ты во стольный Киев-град,
Будешь ты, посланник, в стольном Киеве
Да у славного у князя у Владимира,
Будешь у него на широком дворе
И сойдешь как тут ты со добра коня,
Да й спущай коня ты на посыльный двор,
Сам поди-ко во палату белокаменну;
Да пройдешь палатой белокаменной,
Войдешь в его столовую во горенку,
На пяту́ ты дверь да поразмахивай,
Не снимай-ко кивера с головушки,
Подходи-ко ты ко столику к дубовому,
Становись-ко супротив князя Владимира,
Полагай-ко грамоту на золот стол;
Говори-ко князю ты Владимиру:
«Ты Владимир, князь да стольнокиевский,
Ты бери-тко грамоту посыльную
Да смотри, что в грамоте написано,
Да гляди, что в грамоте да напечатано;
Очищай-ко ты все улички стрелецкие,
Все великие дворы да княженецкие
По всему-то городу по Киеву,
А по всем по улицам широкиим
Да по всем-то переулкам княженецкиим
Наставь сладких хмельных напиточков,
Чтоб стояли бочка-о́-бочку близко-по́-близку,
Чтобы было у чего стоять собаке царю Калину
Со своими-то войсками со великими
Во твоем во городе во Киеве».
вернуться
«Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца...» — В древнерусской литературе, в устной поэзии некоторые явления обозначались иносказательно-символически. Так, сражение — пир, угощение; в данном случае Илья «угостил» Соловья, поэтому Соловей выполняет только требования богатыря.
вернуться
Соловью славу поют... — Речь идет не о славе в ее положительном значении (добрая молва), а о славе как песенной форме сохранения памяти о событиях, связанных с Соловьем-разбойником.
вернуться
18. Илья Муромец и Калин-царь. Гильфердинг, II, № 75. Запись от Т. Г. Рябинина.
Противостояние крестьянина-богатыря и князя имеет особое значение для характеристики отношения Ильи к своему главному долгу. Когда Илью просит князь заступиться за Киев, богатырь не говорит о своих обидах; когда из-за личных обид ушедшие из Киева богатыри отказались идти в сражение, Илья, больше всех обиженный, проявляет единственно верное понимание сложной обстановки; когда Калин-царь предлагает Илье перейти к нему на службу, богатырь заявляет, что будет служить Владимиру (тому самому князю, который постоянно оскорбляет богатыря); когда вражеские войска разбиты, именно Илья советует другим богатырям отвести Калина-царя к Владимиру. Действия Ильи, направленные на отражение вражеского нашествия, одновременно противопоставлены поведению других богатырей, которые службу князю Владимиру отождествляют со службой Русской земле. Раз их Владимир обидел, пропадай и Русь! Для Ильи князь неравнозначен понятию Родина. Из былины вытекает и другая мысль: Илья один, как бы он ни был силен, не мог одолеть врага. Только все вместе богатыри сумели это сделать. Былина утверждает важнейшую для эпохи феодальной раздробленности истину: в единстве — сила.
Враги в былинах называются татарами. Возможно, что в ней отложились воспоминания об отражении первого нашествия монголо-татар на Киев в 1239 г.
Опущенная в записи Гильфердинга сцена приезда татарского посла в Киев (она в квадратных скобках) восстановлена по исполнению того же сказителя в другой записи (Рыбников, I, № 7).