— Другой — то бишь Хоффман?
— Тот, кто принес последнего флейбера. Мы взяли и пошли.
Вирт извернулся в кровати и всхлипнул, закусывая губу перед тем, как снова заговорить.
— Так этот старый козел расправился с Маклишем! — прохрипел он. — Что ж это за Орм такой и как он холостит?
— Мы вместе выжимаем Орма, Орм — голодный червь, выедает человека, выхолащивает. Ничего не остается внутри.
— Орм сейчас здесь?
— Орм всегда рядом, когда мы хотим.
— Это он помогал вам так долго выжить в Ворре?
— Флейбер и Орм берегут. Много еды.
— И какого хрена вы там жрали?
— Деревья и я.
Вирт проклокотал в смехе, который стоил боли.
— Жрали гребаные деревья?
— С собой.
Вирт сдвинулся, наклонив мумифицированную голову в направлении голоса.
— С собой?
— С каждым, — сказал вестник.
— Длинная свинья,[11] — хохотнул Вирт, соскальзывая обратно в боль и веселье. — Вы, черт возьми, жрали друг друга.
Вестник воодушевленно закивал, изображая Вирту чавканье.
— Господи, — сказал тот. Затем перед тем, как его оборвала боль, спросил: — Так где последний флейбер?
Вестник странно посмотрел на Вирта.
— Вы все сговнили его оружием.
— Чего?
— Мы показали старого сношенного флейбера, и вы сговнили его оружием.
Вирт уже хотел снова прикрикнуть, когда вдруг понял, о чем говорит этот болван.
— Господи, то бишь флейбер — тот дохлый гниющий младенец, которого вы таскали?
— Флейбер, — ответил вестник.
— Твою мать, хочешь сказать, что Маклиш и старый козел-доктор платили вам мертвыми младенцами?
— Флейбер, — ответил вестник.
Когда вернулся с бутылкой и таблетками Измаил, его встретила причудливая картина: вестник сидит, как приросший к полу, с ухмылкой, а Вирт хихикает в боли. Он не мог представить, что за шутку эти двое могли разделить с такой необузданной и невинной радостью.
Употребив препараты и полбутылки джина, они оба услышали свисток поезда.
— Готово, можем отправляться, — сказал Измаил.
Вирт провалился в глубокий темный сон, что забальзамирует его до тех пор, пока через два дня его не внесут в больницу Гильдии лесопромышленников.
Измаил устал допрашивать вестника с пустыми глазами, устал от его тупых ответов. Но оставалось узнать еще одно.
— Скажи последнее — и можешь идти.
Впервые можно было заметить проблеск оживления.
— Почему лимбоя умирают, когда я делаю так?
Измаил от всей души наслаждался этим жестоким моментом. Незаконченный жест над сердцем подтолкнул вестника к самому быстрому ответу за день.
— Ты холостишь.
— Что?
— Ты зовешь Орма. Как мы, но в другую сторону.
— То есть я делаю тот трюк, который вы делаете вместе, чтобы создавать Орма?
— Такой же, но больше.
— Как у меня получается?
— Такой же, но больше.
— Почему я?
— Такой же.
Мысль, что у него есть что-то общее с этими зомби, претила. Сперва антропофаги, теперь лимбоя. Не такую родословную он себе искал. Неужели ему суждено быть только вместе с уродцами и чудовищами? И какую бы силу он не разделял с этим недочеловеком, исходила она все же из разных источников.
— Такой же, — сказал вестник.
И когда в Измаила вкрадывалось следствие этого простого слова, вестник изобразил еще один знак. Он встал, положил одну руку на сердце, а второй плоско провел над головой по кругу, словно полируя несуществующий нимб. Измаил смотрел молча; он уже видел этот жест.
Они почти не заметили, как локомотив дал вагонам первую встряску, пока Мерин висел на цепочке свистка. Измаил скомандовал лимбоя перенести Вирта в его собственное купе. Когда они вернулись, Измаил дал сигнал, и поезд оставил станцию обезьянам и птицам. Великий вой пара притих под колесами, и постепенно махина фургонов сдвинулась, локомотив задним ходом толкал их прочь из этого места.
Через пятнадцать минут, пока поезд все еще полз, Измаил проревел приказ остановиться.
Мерин отпустил визжащие тормоза, и Измаил спрыгнул с поезда, показывая куда-то назад, на что-то висящее в деревьях.
— Помоги его снять, — крикнул он Мерину, который уставился на светящуюся белизну среди темных, мокрых и обтекающих веток. Это было обнаженное тело Антона Флейшера. С немалым трудом и при помощи одного из лимбоя, которого заставили влезть на дерево, они опустили тело и обнаружили, что он еще дышит. Во время развернувшейся драмы в вагон проскользнул Сидрус и втиснулся среди пропащих людей. Никто из них не обратил внимания и не обеспокоился. Флейшера закутали в одеяла и уложили рядом с Виртом, где он стонал и храпел еще пять часов. Поезд снова стронулся и погрохотал с возрастающей скоростью домой.